Но все это было ерундой по сравнению с тем, что сейчас происходило вокруг. Лэйк казалось, что это больше всего походило на весеннюю оттепель, когда снег медленно тяжелеет и становится все более мокрым под первыми теплыми лучами солнца. А потом вдруг как-то резко обваливается вниз и растворяется в луже талой воды, которая вслед за ним уходит, обнажая теплую, полнящуюся паром землю. Сейчас происходило что-то подобное, и Лэйк знала, что причиной тому была ее Последняя Епитимья.
Если, когда они только вернулись сюда, в лагере царила тяжелая атмосфера безнадежно больных или умирающих людей, то теперь все поменялось. Друзья рассказывали ей, что разведчицы по вечерам собираются у костров и о чем-то переговариваются, а раньше все и рот-то раскрыть боялись, чтобы кто не услышал лишнего слова. Что взгляды, которые бросают на Ларту, день ото дня становятся все тяжелее и тяжелее, а ее приказы выполняются уже не с такой поспешностью, как раньше. На четвертый день Лэйк нашла у себя в тарелке с кашей несколько крохотных кусочков солонины, которой сейчас не было ни у кого. А вчера под вечер какая-то седовласая сестра, что давным-давно уже должна была спокойно доживать последние деньки где-нибудь в отдаленном становище, молча принесла Лэйк маленькое сморщенное яблоко. Одна Роксана знала, где она его взяла или как сберегла во время всего этого долгого пути. Бочок у него был битый, да и само яблоко сильно подмерзло, но Лэйк оно показалось самым вкусным из всех, что она только ела в жизни.
Приходили и другие. Каждый раз, когда отряд останавливался на привал, к костру, возле которого Саира выхаживала Лэйк, стекалось около десятка разведчиц. Поначалу они просто приходили посмотреть на Лэйк, потом осмелели и стали присаживаться к огню и разговаривать с ними. Эрис, Торн и Найрин ужинали здесь же; они уже залечили раны после порки и могли лететь вместе с остальными сестрами, но принимали пищу и спали рядом с Лэйк и Саирой. Разведчицы задавали вопросы, уточняли то, что рассказала Лэйк во время суда. Сама она говорить не могла, но друзья охотно рассказывали разведчицам о своем пути, о Тьярде и его друзьях, о Кренене. Кое-кто хмурился, уходил и больше не возвращался, но большая часть сестер благодарила за такую беседу и возвращалась на следующий день, принося с собой что-нибудь из еды или просто вещи, которые могли пригодиться Лэйк и компании. Благодаря такой неназойливой помощи у нее теперь была шерстяная зимняя форма, осторожно разрезанная и скрепляющаяся завязками на боках, чтобы можно было продевать крылья. Саира разжилась теплыми сапогами, а Торн, Эрис и Найрин достались разномастные детали зимней формы. Впрочем, они не жаловались: это в любом случае было лучше, чем ничего.
Правда, такие визиты разведчиц не прошли незамеченными для Ларты. Два дня назад от нее пришел приказ прекратить балаган, а по лагерю выпустили запрет собираться у костра компаниями больше пяти человек. Только теперь уже запрет не соблюдался; возле огонька Лэйк редко бывало меньше десяти разведчиц, а иногда и того больше. Просто приходили они ненадолго, здоровались с ней, спрашивали о самочувствии и уходили восвояси.
Навещала ее и Старейшая Способная Слышать, проверяющая ее состояние. Ахар хмурилась, пока осматривала ее, но не произносила ни слова. Только под самый конец проворчала себе под нос:
— Зря ты, девочка, сказала то, что сказала. Не следовало этого делать. Ну да ладно, в пробитую крынку молоко не загонишь. Возможно, теперь тебе хотя бы удастся сохранить оставшееся.
С этими словами она и ушла. Заходила и Мани-Наставница, пожалуй, чаще, чем все остальные. Она была Ремесленницей, с обозом отправилась по собственному желанию, а потому находиться где-то в определенном месте лагеря ее заставить никто не мог. Да и запретить ходить туда, куда хочется, тоже. Потому раз в день она отдергивала полог телеги Лэйк и забиралась внутрь, отчего той приходилось поджимать ноги и неловко приваливаться спиной к мешкам с зерном, иначе просто свободного места не оставалось. Но Лэйк все равно была рада этим визитам. И даже не потому, что Мари поила ее целебными отварами или подкармливала жестким и слегка подпорченным сыром, которого разведчицы не видели уже несколько месяцев. Они садились вдвоем и говорили, но не о войне и дермаках, не о том, что делать дальше. Они говорили о доме, о детстве Лэйк, о ее родителях, о том, как пахнет сосновая роща вокруг становища Сол, и как летом маленькие Дочери отправляются на запад в сторону Ифо, чтобы там помогать Ремесленницам в полях. Говорили о родных и знакомых, о поспевающем хлебе, о проказах рыжих близняшек и зеленых травах, что колышет ветер. И Лэйк в такие моменты чувствовала себя невероятно счастливой, тихой и спокойной.