Найрин внезапно рассмеялась, чувствуя всю собственную глупость, весь бред, который правил ей долгие-долгие годы. Мари-то была права: ее приняли сразу, сразу же, как только она пришла, в первый же день. Дети начали играть с ней, взрослые относились к ней по-доброму, как и ко всем остальным детям, не выделяя ни в чем. А то, что она не нравилась Лэйк и Торн, было вызвано исключительно тем, что она сама дистанцировала себя ото всех остальных. Найрин успела за эти годы изучить Лэйк слишком хорошо, как и Торн за последние полгода, чтобы чувствовать необыкновенную искренность, присущую им обеим, искренность во всем, что они делали. И вдруг, вот точно так же, со смехом поняла, что единственным препятствием для того, чтобы дружить с ними с самого начала, с самого первого дня, была ее собственная неискренность по отношению к самой себе и к другим. И только ей стоило сделать шаг навстречу Лэйк и Торн, как они сразу же, словно верные псы, прильнули мокрыми носами к ее ладони, давая гладить лобастые головы.
С невероятной скоростью замелькали перед глазами картинки воспоминаний. Их первое испытание, в котором она сделала шаг навстречу Лэйк. Та осторожно принюхивалась к ней, присматривалась, кружила вокруг, пока Найрин не обняла ее, крепко-крепко и очень искренне. И когда обняла – Лэйк сразу же обмякла довольной тряпкой и села рядом, отказавшись уходить куда-либо еще. И с Торн было то же самое: достаточно было одного искреннего взгляда, одного искреннего поцелуя, даже не слова, а поцелуя. И все, все барьеры пали, вся ненависть исчезла, и Торн улеглась возле нее, вывалив из пасти алый язык и подставляя загривок под ее тонкие пальцы. И для этого Найрин не нужно было ничего доказывать. Ей вообще не нужно было ничего доказывать ни себе, ни другим. Ей нужно было только немного искренности, и все.
Найрин поняла, что смеется во всю глотку, согнувшись пополам и хватаясь за живот. Торн рядом суетилась, пытаясь понять, что с ней, тормоша ее одеяло, Анкана удивленно взирали на нее, хлопая глазами и отстранившись. А Найрин все никак не могла успокоиться, потому что это было смешно, впервые в жизни по-настоящему, от души, от всего сердца смешно. И на миг ей показалась чья-то другая улыбка, и чей-то другой смех, заливистый хохот кого-то, кто в немыслимой высоте неба хватался за живот и надрывался от колик, наблюдая за всей их глупостью, всей их суетой, всей их игрой, которую они считали такой серьезной, такой серьезной!
- Роксана, какая же я дура! – выдавила из себя все-таки Найрин, отсмеявшись и закрывая ладонями лицо. – Какая же я слепая дура! Вот просто немыслимая!
- Что такое, Найрин? – прозвучал рядом напряженный голос Торн.
Чувствуя ни с чем не сравнимую легкость, Найрин отняла руки от лица, поймала ладонь Торн и прижала ее к губам, не заботясь о том, смотрит на них кто-то или нет, кто и что о ней подумает. Лицо Торн моментально стало алым, как свекла, а в глазах отразился ужас.
- Я люблю тебя, Торн дель Каэрос! – расхохоталась Найрин вновь, глядя на ее перепуганную морду. – Люблю тебя всем сердцем! И поражаюсь тому, как ты можешь все это время любить такую дуру, как я!
- Чего? – переспросила Торн, глядя на нее с совершенно бестолковым видом.
А Найрин повернулась к Анкана и взглянула на них, впервые честно и открыто, наплевав на всю свою подозрительность и вечные сомнения. И увидела их тоже по-другому: очень умными, очень серьезными, глубоко самоотверженными людьми, людьми, которые жизни свои отдали без единого слова протеста, целиком и полностью во благо служения всему остальному миру. И Найрин вдруг поняла, что преклоняется перед ними и перед их жертвой, перед их силой и стойкостью стоять на своем, несмотря ни на что, перед их бесконечным терпением и этой кропотливой незаметной работой, которую они делали упорно изо дня в день, делали для нее самой и для всего мира.
- Спасибо вам! – от всей души сказала она. – Спасибо вам за все!
- Мы ничего не сделали, зрячая, – мягко улыбнулась ей Истель, и в ее взгляде был покой. – Ты все сделала сама.
- Это не так! – счастливо рассмеялась Найрин. Сил почему-то прибавилась, и она смогла подтянуться на руках и сесть в постели, а потом низко склониться перед Анкана, едва не сложившись пополам. Улыбнувшись одеялу прямо перед собственным лицом, Найрин вновь повторила: – Спасибо вам за все! Я поняла!
- Вот и славно, – кивнул Рольх, и его теплая ладонь легла ей на макушку, погладив по коротким волосам. Найрин вскинула голову: ведун улыбался, и в глазах его не было ни намека на желание или что-то еще, хотя она больше и не сдерживала свой дар, совсем-совсем. Он улыбался ей, как когда-то давно улыбался другой мужчина. Найрин помнила лишь его карие глаза и теплые лучики морщинок в углах. И бесконечную нежность отцовских рук, в каждом прикосновении которых была любовь. – И могу тебе сказать, зрячая, – все с той же улыбкой добавил Рольх, – что так ты выглядишь гораздо лучше, чем раньше!
