Найрин ощутила, как на глаза наворачиваются слезы. Теперь она видела исходящее от собственной кожи сияние, едва заметное серебристое свечение, и, взглянув на лицо Торн, поняла, что права. Та смотрела на нее теперь иначе: не болезненно надрывно, и не сдержанно тоскливо, нет. Она смотрела тепло и мягко, прямо в самое сердце Найрин, и она любила ее глазами, каждой искоркой, застывшей будто капелька смолы в черных зрачках.
- Ты разрушила барьер, зрячая, – проговорила Истель, наконец отнимая от ее тела жгуты энергий, и глаза ее погасли. – Все, теперь ты свободна. Я помогла тебе ровно настолько, насколько я в силах это сделать. Раньше ты слишком быстро уставала и слишком долго восстанавливалась именно из-за собственного блока, выставленного на даре. В дальнейшем таких проблем у тебя не будет. Думаю, ты восстановишь силы в течение двух дней, и этого как раз хватит на то, что тебе поручит Великая Царица.
- Создатель улыбается миру, и мир спит в его ладонях, а сны его безмятежны и тихи, – задумчиво проговорил Рольх, и Найрин показалось, что это фраза из какого-то катехизиса. – Он делает все ровно тогда, когда оно должно быть сделано, и готовит свои орудия для цели, которую они должны будут выполнить.
- Но если все было так просто, Дети Ночи, если все эти годы мне нужно было лишь избавиться от моих барьеров, почему же этого не случилось раньше? – взглянула на них Найрин, чувствуя лишь удивление и любопытство, но больше никакого раздражения.
- Потому что хороший инструмент – тот, который сделан с любовью. А лучший инструмент – тот, который хочет, чтобы его использовали, и изо всех сил сознательно стремиться сотрудничать, – тихо отозвалась Истель. – Тебе нужно было понять все это самой, самой к этому прийти и очиститься от всего лишнего самой. И когда ты это сделала, ты стала лучшим инструментом. – Она улыбнулась. – Я всегда находила забавным лишь тот факт, что все это происходит одновременно: вещи становятся такими, какими должны быть, ровно в то время, в которое это должно случиться, не раньше и не позже. И в этом еще одна грань невыразимой красоты Создателя и мира, в котором Он растворен.
Они больше не сказали ничего, да больше говорить было и нечего. Кивнув Найрин на сбивчивый поток ее благодарностей, они развернулись и вышли из шатра, оставив их с Торн вдвоем. Та некоторое время недоверчиво поглядывала на цветущую Найрин, потом осторожно поинтересовалась, словно пес, который любопытно нюхал гнездо с пчелами:
- С тобой все в порядке? Я правильно поняла, теперь ты выздоровеешь?
- Да, Торн! – рассмеялась Найрин. – Теперь я выздоровею! И очень скоро!
- Вот и славно, – утвердительно кивнула та и силком надавила ей на плечи, укладывая ее обратно на топчан. – А теперь давай-ка выпьем лекарство и немного поспим, чтобы процесс шел быстрее.
Найрин послушалась, сделав несколько больших глотков яхиль, и прилегла на топчан, внезапно почувствовав себя донельзя усталой и такой тихой, какой не была уже очень-очень много лет. Свернувшись в клубочек рядом с Торн и держа ее ладонь в своей руке, Найрин смежила глаза и сладко заснула, почувствовав перед тем, как окончательно отключиться, теплое прикосновение губ Торн и едва слышный голос:
- Я люблю тебя, зрячая. Спи хорошо.
====== Глава 53. Сомнения ======
Дитр медленно двигался за Гранью, и почти что чувствовал, как скручивается узлом, волнами стягивается пространство, подкладывая под его ступни свои высокие гребни. Этот мир, расплывчатый мир вокруг него, казался странным и чужим, таким непривычным после твердости объективной реальности, что от этого кружилась голова. Но при этом была в нем и какая-то странная, своеобразная красота.
Когда он поворачивал голову, мир медленно плыл вместе с его взглядом, слегка меняя очертания. Дитр видел где-то вдалеке размытую границу между небом и землей. Внизу бело, вверху черно, а между ними плавная, слегка дрожащая будто марево тумана, линия раздела, линия горизонта. Облака, кипящие и меняющие очертания каждый миг, словно гигантской кистью кто-то размешивает краску на поверхности воды, прямо над головой Дитра, выстраивая узоры, линии и плавные завитки, в тот же миг переходящие во что-то другое. Степи вокруг, в которых то вырастают призрачные силуэты кустов и растительности, то мелькают белоснежно-ровные прочерки замерзших ручьев, то темнеют овраги, похожие на большие кляксы-пятна. И все это, все это заполняют неисчислимые полчища сущностей, больших и малых, опасных и вполне мирных.
Дитр уже давно уяснил, что удивляться здесь ничему не следовало, как не нужно было и ни о чем думать. И теперь, полностью очистив свой разум, только смотрел на то, как пульсирует и живет этот странный мир. Он чувствовал себя здесь одиноким странником, что невидимым проходит по самой границе, наблюдая из теней такую непривычную для него жизнь. И ведь это тоже была жизнь.
