Его сын, его дорогой сын, которого он видел крайне редко и мельком, но от этого любил его не меньше, чем живущего с ним Кирха; его сын доверял Верго целиком и полностью, считая, что отец — человек умный и серьезный, что он знает, что делает. Хан был уверен, что отец действует в интересах кортов, действительно помогая им хоть как-то улучшить свое положение. Частично так оно и было, но не полностью. И в этой ситуации Верго обманывал его, лгал в глаза, уверяя, что все идет как надо. Хан настолько верил в него, настолько загорелся идеей освободить кортов из-под тысячелетнего ига рабства, что даже сам приехал сюда, на совет к царю Неба, хоть это и угрожало его жизни. А Верго использовал его и его народ, как очередную фигуру на доске в литцу. Ему все чаще казалось, что на ее другой стороне напротив него сидит сама Смерть и улыбается, потому что выигрывает. И его Пахарь, на которого он поставил все, что было, его Сын Неба Тьярд, должен был успеть обыграть ее до того, как партия будет завершена. И сейчас Верго дарил ему армию ведунов, которую он выставит против Неназываемого. Только вот самого Тьярда нигде не было, и весточки от него так и не пришло, а видения Хранителю Памяти ничего не сказали.
С другой стороны был Ингвар, которого Верго любил всю свою жизнь. Наверное, тот знал об этом или, по крайней мере, догадывался, именно потому так и горели ненавистью его глаза при взгляде на Верго в этот вечер. Ингвар был для Хранителя путеводной звездой, красивейшим произведением искусства, великой стихией, которую невозможно остановить. Его сила могла сравниться разве что только с его неуправляемостью, и в этом Верго находил что-то бесконечно притягательное. А также в осознании того, что царь Небо никогда не принадлежал и не будет принадлежать ему. Это не было тяжело или неправильно для Хранителя Памяти, это было именно так, как нужно. Потому что он знал одну великую тайну: истинная любовь не знала собственничества, эгоизма и привязанности и только благодаря этому творила чудеса. Но и его, человека дороже звезд, Верго тоже обманул этим вечером. Потому что была сила, гораздо большая, чем все людские устремления. Сила, по сравнению с которой честность, долг, любовь, правда, становились лишь бледными тенями, пустыми формами человеческих идеалов, не имеющими жизни. Сила, что сама была всем. И сейчас Верго чувствовал ее особенно остро.
Мир дрожал на грани, рассыпаясь тысячами ярких красок и образов, и он подмечал их везде. В том, как кричали испуганные до смерти Старейшины, почуяв впервые в жизни, что раб выходит из подчинения. В том, как жались корты, втягивая головы в плечи, но уже совершенно по-иному глядящие на своих прежних хозяев. В том, как говорил его сын, вскинув голову и не страшась огромного и темного нависшего над ним царя. Даже в том, как вьюга выла за стенами шатра, не в силах пробиться внутрь. Сила была везде, она была всем, она окружала их, и Верго понял, что ему больше не страшно.
Что-то сдвигалось, менялось, перемешивалось в мире. Наступала новая эра, желанная, как глоток свежей ключевой воды, которую несли с собой молодые. И пусть сопротивление ей со стороны прохудившихся, ветхих и гниющих, но все еще удерживающихся порядков только росло, эта эра все равно пробивалась сквозь людские сердца, как зеленые побеги сквозь мерзлую землю. Мир медленно просыпался, приходя в движение, тяжело сбрасывая с себя неприятно горячие оковы сна и оглядываясь по сторонам. А ветер, что тревожил бесконечные травы его волос, нес с собой новую надежду.
Как странно ты жонглируешь человеческими жизнями, Иртан! Всего этого не случилось бы, если бы не проснулся Неназываемый, если бы его полчища не ринулись темной волной на наши земли, стремясь уничтожить саму жизнь. Ничего бы этого не было. Верго устало улыбнулся себе под нос. Иногда ему в голову приходили странные, безумные мысли о том, что даже Неназываемый — всего лишь часть Великого Замысла, прекрасной и странной Игры, в которой цивилизации, эпохи, да даже целые миры были всего лишь крохотными песчинками на ладони смеющегося Бога, и он перемешивал и рассыпал их по своему усмотрению и лишь одному ему известному плану. И если это все же так, то пошли нам свою Правду, Иртан!
