Мощные крылья Вильхе плавными взмахами несли их с Кирхом вперед, к дому. Макто летел медленнее обычного, сощурив свои золотые глаза; ему уже пришла пора начинать готовиться к спячке, и с каждым днем он становился все тише и неповоротливее, все ленивее. Иногда Тьярд мечтал о том, чтобы его макто уснул, как только они вернутся в Гнездовье. Тогда в грядущей бойне будет хотя бы одно родное живое существо, которое точно уцелеет, которому точно не будет ничего угрожать, когда черные тучи стрел дермаков закроют солнце, и кровь хлынет в степи Роура, разливаясь, будто Хлай по весне. Вот только откуда-то он знал: макто не уснет. Беда была слишком близко, и Вильхе не успеет смежить свои золотые глаза в теплой дреме, она обрушится раньше, чем сны о лете, небе и сладко пахнущих травах позовут к себе макто. И в этом тоже, несмотря на весь ужас происходящего, было что-то правильное.
Мы пойдем с тобой до конца, мой брат. Тьярд печально улыбнулся и тронул золотой комочек в груди, что был даром Иртана. От макто в ответ пришла теплая дрожащая волна, и он слегка моргнул, вывернув глаз и посмотрев на Тьярда. Я все равно буду летать на тебе, даже сейчас, когда у меня уже есть свои крылья. Потому что друзей не предают.
Ощущение холодного ветра, раздувающего перья за спиной, вызывало щекотку, и Тьярд периодически слегка поводил плечами, стараясь при этом не потревожить прижавшегося к нему сзади и дремлющего Кирха. Даже спустя долгие три недели пути от развалин Кренена он еще не успел до конца привыкнуть к своим крыльям. Они спешили, останавливаясь лишь на краткий отдых, чтобы напоить макто, поесть самим, проспать пару часов и двинуться дальше. Но все равно Тьярд выкраивал каждый день по нескольку минут, чтобы учиться управляться с крыльями.
Когда он смотрел на анатиай… анай, поправил себя Тьярд. Они — анай, а не отступницы. Они заслужили это. Когда он смотрел на анай, со стороны казалось, что летать легко. Все они делали это так естественно, будто и родились в небе, и порой он даже думал, что летать им привычнее, чем ходить. Из обрывков фраз и их разговоров между собой Тьярд сделал вывод, что от рождения у них крыльев все-таки не было, что они каким-то образом получали их уже в более позднем возрасте. А это означало, что они тоже долго и упорно учились ими управлять. И раз смогли они, то сможет и он.
Поначалу было совсем тяжело. Крылья не слушались, болтались за его спиной, неловкие и громоздкие. Он ковылял, словно неоперившийся макто, он отчаянно колотил ими по воздуху, а потом ветер подхватывал его, сбивал, переворачивал, и Тьярд больно бился об землю, набивая шишки и ушибы, но упрямо продолжая учиться. Теперь дело пошло лучше. Он уже мог взлетать над землей и какое-то время держаться в воздухе, мог держать крылья ровно и открытыми, и закрытыми, чтобы постоянно не колотить маховыми перьями по макушкам окружающих его вельдов. И с каждым разом полет давался ему все легче. Это означало, что совсем скоро уже придет время, когда он сможет распахнуть свои крылья и взлететь, туда, к самому синему небу, уже не боясь свалиться со спины макто, не нуждаясь в том, чтобы привязываться к седлу, не завися от времени года и погоды. И от этого внутри пробуждалось что-то огромное и дрожащее, словно одна единственная золотая струна.
Все вельды мечтали о небе, с самого детства бредили им, словно одержимые. Каждый из них стремился летать на макто, но Тьярд знал, о чем они мечтают на самом деле. Их выдавал этот завистливый взгляд, обращенный на запад, к Данарским горам. Чувствовать воздух и ветра так, как анай, купаться в них, владеть ими, как господин, а не как гость, которому разрешили оседлать макто. И теперь Тьярд понимал, почему вельды так мечтали об этом. Прошло две тысячи лет, они давным-давно позабыли о своем прошлом, о своих предках и своей судьбе, но что-то осталось внутри. Бесконечная тоска по огромному простору, которым они когда-то владели. Великое стремление туда, к самому солнцу, чтобы раствориться в его золотых лучах и позабыть обо всем.
Что же будет теперь, когда старая память возвращалась? Как посмотрят на это вельды Эрнальда? Тьярд чувствовал себя крайне странно в последние дни даже в обществе своих друзей, с которыми прошел весь этот долгий и трудный путь. Они смотрели на него то ли с испугом, то ли с завистью, то ли с почтением, а может, со всем этим одновременно, и день ото дня менялось их отношение к нему. Исподволь, незаметно, пока еще очень медленно, но каждый из них начинал видеть в Тьярде что-то иное, что-то большее, чем они сами. С каждым днем они становились все тише и только молча наблюдали, как он упорно учиться летать, и ждали чего-то. Чего? Тьярд не знал.
