Из протокола судебного разбирательства стало ясно, что солдат контузило. По словам Линдона, контузия была прискорбной слабостью, которая в достойных подразделениях попросту отсутствовала. «Недостаточно доказательств для вынесения обвинительного приговора», – резюмировал он, однако рекомендовал казнить солдата, дабы донести послание до батальона, который накануне понес большие потери. Никто не писал о том, что их сгубило именно тактическое решение генерала. Одним из солдат был ирландец по имени Фрэнк О’Дауд: его расстреляли за то, что он отказался надеть фуражку, потому что она промокла насквозь от непрерывных дождей. Врач накачал его препаратами, чтобы О’Дауд смог пережить последние часы в камере смертников. Мистеру Тернеру удалось связаться с медиком, который подтвердил, что О’Дауд был из числа добровольцев. «Эти люди в упор не видели храбрецов, даже когда те стояли прямо перед ними», – мрачно заключил медик. Он же подтвердил, что, когда расстрельная команда опустила ружья, мой брат сам пустил ирландцу пулю в голову.
Я провела ночь в отеле «Грейт Вестерн Рояль» в Паддингтоне. В отличие от большей части Лондона, война почти не затронула его, разве что крыши немного пострадали во время налетов. Было странно возвращаться домой. Я больше не ощущала себя частью общества, люди казались мне странными, какими-то другими. Война так много отняла у них, и я должна была сочувствовать им, однако для меня война выглядела совсем иначе. За ланчем я встретилась с мистером Тернером, и он вручил мне копию статьи, которая должна была уйти в печать на следующий день.
Прочитав статью, я признала, что она очень сильная. Мистер Тернер был исключительным журналистом: он изобразил моего брата не как пантомиму или монстра, способного на ужасное зло, нет, – он выбрал реальный образ. Человека, который предпочел жестокость порядочности. Неведомым образом это делало Линдона более ответственным за все его преступления.
– Теперь пути назад нет, – сказал мистер Тернер и, приподняв шляпу, растворился в толпе.
– Есть одна старая поговорка: прежде чем пойти дорогой мести, вырой две могилы.
Этот низкий, полный мудрости голос, без сомнения, принадлежал моей старой подруге.
– Джейн! – Я расплакалась и крепко обняла ее. Перед приездом я писала ей и спрашивала, не может ли она встретиться со мной в вестибюле отеля.
– Это был Конфуций, – добавила она. Почему-то она опасалась, что задуманное каким-то образом погубит меня. – Ты уверена, что хочешь пройти через это?
– Я должна поведать свою историю. Только так я верну себе власть.
Теперь я понимала, что у меня и родственников тех погибших солдат есть нечто общее. Мне было стыдно, и потому я молчала. Стыдно за то, что случилось со мной, за то, что я «позволила» этому случиться. Я стыдилась от мысли о том, что люди будут смотреть на меня как на ущербную, и этот стыд загонял меня в ловушку. Не считая Йозефа, я изолировалась от всего мира. Была ли я готова вернуться? Может, и нет, но разве человек чувствует себя по-настоящему готовым к чему-то? Все, что я знала, – довольно мне страдать в молчании. Пусть хотя бы боль от того, что я говорю обо всем вслух, придаст мне мужества.
– Мир должен узнать, каков Линдон Карлайл на самом деле. Я предложила свой вариант истории: офицер Карлайл, Жнец, который запер собственную сестру в приюте для умалишенных.
– О боже! И редактор напечатает? – спросила Джейн.
– У них там в «Таймс» своего рода круговая порука. Очевидно, того, что Линдон сотворил со мной, недостаточно.
– Но это абсурд!
– Мистер Тернер придерживается мнения, что любой намек на умственную слабость запятнает мою репутацию и отвлечет внимание от реальной истории. Так он сказал.
– Возможно, он прав. – Джейн закусила губу. – Линдон вполне мог бы использовать это в своих интересах.
– Вероятно, да. В общем, это последняя жертва во имя торжества правосудия.
Итак, все пришло в движение, пути назад не было. Боялась ли я? Да, конечно. Однако теперь, когда все разрослось за пределы моей личной истории, я чувствовала, что действую от имени всех тех, кто так и не добился справедливой мести за то, что мой брат сотворил с ними. Мне казалось, я восстанавливаю доброе имя Карлайлов; наверное, этого хотел бы отец. Время пришло. Я должна была встретиться с ним лицом к лицу.
Едва стемнело, я отправилась к дому, который когда-то считала своим. Воздух был неподвижен и тих, я слышала только звук собственных шагов и биение крови в ушах. Я подошла к парадным воротам. Каким маленьким все теперь казалось!
Я постучала в дверь и, пока ждала, представляла себя высоким деревом с крепкими корнями. Я расслабила плечи и всю энергию сосредоточила в центре живота. Вот где горел огонь – огонь ярости, который потребуется мне сейчас.
Дверь открыла женщина.
– К мистеру Карлайлу, – прямо сказала я.
– Он вас ожидает?
– Если нет, то он полный идиот.
Женщина выглядела озадаченной, но послушно ушла передавать сообщение. Я не стала дожидаться, пока меня пригласят в мой собственный дом: закрыла за собой дверь и последовала в гостиную, стуча каблуками по паркету.
