– Никто не мог скрыться от этого ужаса. Но все мы должны были сражаться во имя короны, во имя короля. Так что я сделал то, что должен был.
– Что именно? Убил своих солдат до того, как эта возможность представилась врагам?
– На примере показал, что бывает с трусами. Армией правит страх. Думаешь, те, кто вызывался добровольцем, представляли, что за бойня ждет их впереди? Думаешь, каждый из мужчин, находящихся там, не мечтал всей душой покинуть этот ад? Что, по-твоему, заставляло их бежать навстречу смерти сломя голову?
Я не знала.
– Долг. Честь. У тех, кого ты так жаждешь защищать, не наблюдалось ни того ни другого. Они были отъявленными трусами.
– Если ты в самом деле веришь в честь, то знаешь в глубине души, хоть вряд ли она у тебя имеется, – но, по крайней мере, в глубинах твоей совести, – что поступил ужасно. Семьи этих людей слишком долго несли клеймо позора, и за что? Пусть эти люди ощутили страх перед лицом грозного врага, но разве это преступление карается смертью? Ты мог помиловать их, и большинство командиров поступили бы так. Но не ты! Почему нужно уничтожать любого, кто не соответствует твоим высоким стандартам? Почему нужно унижать и мучить…
– Довольно!
Он отошел и налил себе выпить из хрустального графина. Я пыталась прийти в себя, но ноги у меня дрожали, а еще мне тоже хотелось глотнуть алкоголя.
– Всегда дело в тебе, в твоих страданиях. Ты никогда ни о ком, кроме себя, не думала.
Я не потрудилась даже отвечать на это. Бессмысленно.
– Попробуй представить на секунду, какие страдания перенес из-за этого я? – Он указал на обожженную часть тела, а потом достал из кармана пузырьки с лекарствами и бросил на стол. – Они почти не помогают… Я исполнял свой долг, рисковал своей жизнью и что получил взамен?
– Тебя наградили медалями, так ведь?
– Ха! Медали! Я хотел уважения, хотел иметь будущее, обзавестись семьей. Но ни одна женщина не подошла бы ко мне, к тому же я не мог бы дать ей детей. Порченый товар! Мне пришлось умолять о работе… Ты хоть представляешь, как унизительно это было? То единственное, о чем я просил тебя?
– Выйти замуж за Бингли? – спросила я.
– И вот ты здесь, выставляешь напоказ передо мной свою свободу. Свободу, которая оплачена моими страданиями!
– Линдон, если б только ты сказал об этом раньше, я могла бы помочь.
– Что ты могла сделать? Ты годилась только для одного и даже в этом отказалась повиноваться мне.
– Повиноваться? – Я чуть не рассмеялась при этой мысли. Какое он имел право? Он всегда вел себя так, словно имеет власть надо мной, и, надо полагать, наша разница в возрасте усугубляла это и делала его поведение нормой. Но не теперь.
– Ты говоришь так, будто я должна тебе что-то. Так вот, поверь, братец, я ничем тебе не обязана.
– Ты обязана мне всем! Если бы не я, ты была бы мертва!
– О чем, черт возьми, ты говоришь?
– Твоя мать, эта французская шлюха, не собиралась оставлять тебя. Я даже теперь не знаю наверняка, моя ли ты!
Я как будто вклинилась в чужой разговор. Его слова утратили всякий смысл.
– Моя… мать?
Он подошел к буфету, достал из серебряной коробки сигару и прикурил от круглой мраморной зажигалки. Его глаза сузились, он медленно затянулся, а потом выпустил дым.
– Ты должна знать, что теперь они оба мертвы. Матушка и отец. Твои дед и бабушка.
Я покачала головой. Все это звучало… неправильно.
– Я не собираюсь выслушивать этот бред. – Я развернулась, намереваясь уйти.
– Теперь ты уже не так жаждешь узнать правду, а?
Я замерла как вкопанная.
– Разве ты здесь не для того, чтобы внести ясность? Пролить свет на мои прошлые прегрешения? Что ж, тогда тебе следует знать обо всем.
Меня затошнило так сильно, что это ощущение растеклось по венам. Я поняла, что знаю, давно знаю, что он собирается сказать. В глубине души я всегда знала это, но не позволяла себе заглядывать туда.
– И вот завтра, когда эта дешевая газетенка напечатает твою версию событий, ты будешь знать, что предала собственного отца.
Я развернулась всем телом и прямо посмотрела на него.
– Нет. – Я решительно покачала головой. – Это не может быть правдой.
– Это было летом тысяча девятисотого, мы путешествовали по Европе. Моя бабушка – твоя прабабка – оплатила эту поездку. Я был в компании друзей из университета, мы устроили гран-тур, как это принято у молодежи. Мне было двадцать, почти как тебе, когда ты сама сбежала на континент.
Меня взбесило, что он сравнил нас. Я ни в чем не походила на него.
– Мы были во Франции на Ривьере. И она повела себя развязно и доступно, как сама того хотела…
– Заткнись! – Я закрыла уши руками. Все это было слишком. Однако Линдон подошел и силой отнял мои руки, заставив слушать.
– Таков естественный порядок вещей, Опалин. Молодым людям свойственно разбрасываться, а такие девушки, как она, не упускают возможность, когда видят ее. Перед отъездом она заявилась ко мне и сказала, что беременна, что не может родить ребенка. Я ответил, что от меня она денег не получит, но она знала, как меня зовут, нашла адрес… Год спустя она появилась у наших дверей и оставила тебя на пороге. Нежеланный подарок, только и всего.
