На девять утра у меня была назначена встреча в Хонресфилде. Мистер Лоу уехал по делам, поэтому меня встретила его ассистентка, очень прилежная молодая женщина, мисс Притчетт. Хотя поместье оказалось огромным и не чуралось роскоши, все здесь было обустроено весьма практично. Одно крыло полностью отвели замечательной коллекции британской литературы – там хранились рукописи Роберта Бернса, сэра Вальтера Скотта и Джейн Остин.
– Вы писали, что заинтересованы в коллекции Бронте? – спросила мисс Притчетт, распахивая большие деревянные двери в более скромную комнату. – Думаю, здесь вы отыщете все, что есть. – И протянула мне каталог, а вместе с ним пару мягких белых перчаток. – Мистер Лоу просит, чтобы все посетители надевали их. Нужно позаботиться о том, чтобы бумага как можно дольше сохраняла свои свойства и целостность.
– Разумеется, – согласилась я, обводя взглядом комнату. На полках властвовали артефакты, жаждущие быть найденными. Первые издания «Гордости и предубеждения» и «Нортенгерского аббатства», без сомнения, привлекали внимание, так что я постаралась сосредоточиться на своей цели. С большой осторожностью я сняла с полки первое издание «Грозового перевала» и отнесла его к столу. Здесь было нечто вроде мольберта, куда можно было положить книгу. Оригинальная обложка, ничего не тронуто и не отреставрировано! На первой странице я с интересом нашла подпись. Преподобный Патрик Браун подписал эту книгу, и не кому-то, а Марте Браун – экономке и, как знать, практически члену семьи. Меня переполняли теории и догадки. Что еще ей завещали? Где теперь все это, если не ушло с молотка на аукционе?
Было довольно много коробок, в которых нашлась занимательная, но абсолютно не существенная переписка сестер и Эллен Насси, а также любопытные письма, которые писали друг другу Шарлотта Бронте и ее биограф Элизабет Гаскелл. Потом я нашла нечто еще более интересное: письмо Шарлотты ее издателям, в котором она жаловалась на Томаса Коутли Ньюби – человека, который опубликовал «Грозовой перевал» и «Агнес Грей». Судя по всему, он бесчестно потребовал от сестер заплатить аванс в размере 50 фунтов, а потом попытался воспользоваться путаницей, связанной с их псевдонимами, и утверждал, что все три книги написаны одним человеком. Конечно, это не могло быть правдой, и Шарлотта и Энн даже ездили в Лондон, дабы подтвердить, что их трое и они сестры. Тем не менее Эмили в Лондон не поехала, и, казалось, ей больше нравилось оставаться анонимной. В отличие от сестер, она не искала признания в лондонских литературных кругах, и ее не возмущала жадность Коутли. Возможно, она просто понимала, что он верен своей натуре, как и она своей.
Я нашла еще одно письмо, без адреса, и просмотрела его наискосок, потому что уже была весьма голодна. Однако я увидела нечто такое, от чего потеряла счет времени.
Я сидела там, ошарашенная, и моргала. Буквы расплывались перед глазами. «Вашего следующего романа». Вот оно, неопровержимое доказательство того, что Эмили – или, точнее сказать, Эллис Белл – начала работать над второй рукописью. Исходное «любезное письмо» не сохранилось в архиве, но, судя по всему, она колебалась: стоит ли ускориться с публикацией? Может быть, она уже чувствовала, что нездорова, и боялась не справиться? Или – что более вероятно, – не терпя ни в чем несовершенства, просила дать ей больше времени, чтобы должным образом завершить роман? Голова у меня гудела от волнения.
Я бегло просмотрела каталог в поисках объяснений.
