«Изгнание в этот ад стало моим наказанием. Я прошел мимо двух огромных колонн и вышел на аллею, ведущую к Ренвилл-Холлу. Обсаженный высокими тисами, он таил в себе особое спокойствие, густо приправленное ужасом. Я помню, как во времена моего детства старый слуга рассказывал о призраках и упырях, живущих в лесу близ поместья. Дом четко выделялся на фоне темного неба. Горгульи с серого фасада глядели на меня сквозь послеполуденный туман с непередаваемым ужасом…
Ночью я ужинал в столовой при свечах, поедая весьма сносную тюрбо. Снаружи свирепствовала буря, дождь хлестал по окну, как вдруг сверкнула молния, и за окном я увидел лицо. Я подбежал и отодвинул щеколду. Девушка с огненно-рыжими волосами, промокшая до нитки, одетая в простое белое платье, облепившее ее хрупкую фигурку, будто погребальный саван. Она была смертельно бледна и не сопротивлялась, когда я втащил ее в окно, и мы оба неловко рухнули на пол. Ее кожа казалась прозрачной, будто у вампира, и все-таки в мире божьем не было создания красивее ее.
Раздался яростный лай: старый мастиф отца вбежал в комнату и прижал незнакомку к полу; его глаза горели, а клыки были оскалены.
– Хелсиг!
Послушавшись команды, он замер, но продолжил яростно рычать.
– Кто вы такая? – спросил я. – Вы вторглись в частные владения.
Это замечание, кажется, очень задело ее. Она заговорила со мной на местном языке, и речь была на удивление выразительной и яростной, не оставляющей ни малейших сомнений в том, что она хотела сказать, хотя точный смысл слов от меня ускользал. Затем скрестила руки на груди и с надменностью, едва ли оправданной ее положением в обществе, опустилась в кресло у камина.
Ее щеки раскраснелись от огня, и, несмотря на слабость, через какое-то время она погрузилась в мягкий сон. Поначалу я сидел рядом и изучал черты ее лица, пока она спала. Впервые со времени изгнания из Парижа мне до боли захотелось рисовать. Любовь к искусству терзала меня, но, не обладая талантом преуспевать, я лишь довел себя до бедственного финансового положения. И все же сейчас я ощущал, будто что-то в моей душе бросает мне вызов, заставляет запечатлеть видимое на листе бумаги. Во сне ее красота казалась первобытно-дикой и могла обернуться как раем, так и адом. Я обезумел в попытках точнее передать сходство. Каждый набросок, казалось, приближал меня к тому, чего мне недоставало все эти годы, проведенные за мольбертом. Я был околдован ею.
Обуздывая страсть, я лихорадочно скользил щетиной кисти по льняному холсту. Я решил, что создам шедевр, сколько бы времени это ни заняло, пока не уймется горящее во мне неистовое желание обладать ею. Все тело болело, ночь сменилась утром, а затем наступила вновь – и наконец я отошел на шаг и увидел. На холсте была моя роза, вся как есть. Только теперь я увидел, что она могильно-неподвижна, и, подбежав и дотронувшись до ее лица, не мог поверить ужасной правде. Холодная, как мрамор, она была мертва».
