Я осознала, что изо всех сил сжимаю блузку на груди. Все это взаправду. Я отыскала его. Поначалу я вскочила, не в силах усидеть на месте, но потом остановилась. Может ли это быть правдой? Это в самом деле отрывок романа Эмили? Казалось, сердце вот-вот выскочит из груди. Я прижала ко рту ладони и взволнованно дышала. Это не могло происходить на самом деле! Чтобы я сидела в своем маленьком книжном магазинчике и читала то, что может стать величайшим литературным открытием современности? Я снова прижала руку к груди, пытаясь унять трепет, а потом принялась перечитывать найденные записи.
Это был черновой набросок истории про англо-ирландского землевладельца Эджертона Талбота, который влюбился в девушку из числа арендаторов по имени Роуз. События разворачивались на фоне ирландского картофельного голода. Земельный агент описывал ее как «злобное изворотливое существо с повадками Сатаны», которая будто бы наложила на его светлость какие-то чары: «Даже в самом ужасном виде она очаровывает!»
Я сама была очарована, воодушевлена, ошеломлена. Я все еще немного боялась прикасаться к бумаге, опасаясь повредить ее.
Что вдохновило Эмили написать такую историю? Ее брат был человеком с душой художника, полной страдания, – может, именно его образ частично сформировал Эджертона? Бренуэлл примерно в эти годы посещал Ливерпуль, который был переполнен ирландцами, бегущими от голода. Наверняка Эмили видела их изображения в «Иллюстрейтед Лондон Ньюс»: голодные пугала в лохмотьях. Некоторые литературоведы записывали в ирландцы и Хитклиффа: «грязный, оборванный черноволосый ребенок», говоривший на какой-то «тарабарщине». Его быстро заклеймили дикарем и демоном.
В моей голове всплыла «Офелия» кисти Милле: натурщица, Элизабет Сиддалл, едва не умерла от болезни, потому что позировала, сидя в холодной ванне. И еще я вспомнила про полотно из романа Оскара Уайльда, которое, казалось, существовало на стыке двух миров, служило своего рода дверью между молодостью и смертью. Мне казалось, что Эджертон в своем помешательстве не мог видеть, что его муза умерла, ровно так же, как английские аристократы не замечали, как страдает Ирландия от голода.
Я проверила даты записей – и да, они совпадали с периодом, когда Эмили, предположительно, отправила письмо своему издателю Коутли. Итак, я совершенно случайно разгадала одну из самых важных литературных тайн двадцатого столетия!
Мне не терпелось поведать о своем открытии всему миру. Я вернулась к столу, сняла телефонную трубку и, подумав, положила ее обратно на аппарат. Такой момент бывает раз в жизни или даже в тысячу жизней. Он был целиком мой, я хотела насладиться им сполна. Так что я принялась копировать наброски романа из записной книжки, как когда-то в детстве, когда выписывала себе целые отрывки из романов, которые мне чем-то понравились. Просто чтобы ощутить, каково это, когда эти слова выходят у тебя из-под пера. К тому же я хотела иметь свой экземпляр, потому что оригинал (как я надеялась) в конце концов попадет в коллекцию какого-нибудь публичного музея. Трудно даже представить, сколько за эту записную книжку дадут на аукционе.
Усилием воли я заставила себя вернуться в настоящее. Пятнадцать страниц миниатюрного блокнота с учетом моего почерка превратились в тридцать. Интересно, а сама Эмили бывала в Ирландии? Да уж, находка вызывала вопросов больше, чем ответов. Возможно, именно поэтому ученые так тщательно анализировали ее творчество, пытались докопаться до сути женщины, которая мыслила так страстно и неистово, пытались постичь эту мужественную писательницу, роман которой обращался к самой глубине человеческих сердец и в то же время – за пределы мира окружающего. Я во всей полноте чувствовала ее присутствие на страницах, будто она сама общалась со мной. Есть в мире то, что нельзя объяснить словами, например Эмили Бронте.
– Но я этого не хочу! Я не хочу иметь с ним ничего общего.
Дело было в письме от ипотечной компании, которое переслала мне мама. Я снова была в Дублине, убиралась в кухонных шкафчиках, а мадам Боуден наблюдала за мной, сидя на высоком табурете и потягивая травяной чай. Каждый раз, делая глоток, она морщилась.
– Но это твой дом.
– Мой дом здесь! – возмутилась я. – Ну то есть пока вы не возражаете…
Она понимающе улыбнулась. Что такое она знала? По лицу читалось: она верила, что я останусь у нее навсегда. Ну что ж, мне бы ее уверенность.
– Мне плевать, что там будет с этой квартирой. Банк может ее оставить себе или спалить дотла. Я никогда не смогу и не буду жить там.
– Дорогая моя, у банка и без того достаточно средств. Почему бы тебе не продать ее?
Я вообще не хотела об этом говорить, не хотела даже думать про Шейна и про то, что с ним случилось.
– Я не знаю… Может быть.
– Возможно, сейчас тебе кажется, что это не имеет значения, но поверь: придет время – и ты пожалеешь, что не взяла то, что принадлежало тебе по праву. Думай об этой квартире как о компенсации.
Последнее прозвучало так, будто это само собой разумелось.
