– Вы должны понять, доктор Линч: мы не можем допустить, чтобы этот скандал просочился в прессу. Опалин и ее… образ жизни уже долгое время являются источником переживаний моей матери, но этого, – Линдон указал на мой живот, – она не перенесет.
– Я понимаю. Свойственная нынешнему веку утрата нравственных ориентиров стала причиной многих бед.
Как мог доктор спорить? Перед ним стоял мой брат, герой войны. Он заверил Линдона, что пребывание в клинике исправит те черты моего характера, которые они оба полагали неприемлемыми.
– Вам надо только подписать вот эту форму и выделить оговоренные средства на содержание вашей сестры и надлежащий уход за ней.
Огромным усилием воли я успокоила дыхание и ушла внутрь себя, в какую-то первобытную часть сознания. Сегодня спасения ждать не стоит, несомненно. Но в ближайшие дни я направлю все свои навыки убеждения, весь свой интеллект на то, что убедить этого врача, что мне здесь не место.
Тогда я еще не знала, что половина женщин, запертых в стенах этой клиники, в свое время проделывали это бесполезное упражнение. Мне следовало бы догадаться: никто из присутствующих не собирался прислушиваться к женщине. Ее считали диковинкой, чем-то, что необходимо изучать, а не пытаться понять. Досадной помехой, которую следует контролировать.
Медсестра вывела меня из кабинета, крепко держа за руку, и мы пошли куда-то по коридору. Стоило чуть отдалиться от мест, куда допускались посетители, и эстетика интерьера резко переменилась. Меня поразило отсутствие любых признаков жизни: голые стены, выкрашенные в кошмарный зеленый цвет, тошнотворный запах отбеливателя. Меня отвели в мою комнату, хотя ее смело можно было назвать тюремной камерой. Две кровати с железными рамами (стало быть, я в заключении не одна; это хорошо или плохо?) – и больше ничего там не было. Окно находилось так высоко, что для того, чтоб выглянуть в него, мне пришлось бы встать на кровать. К тому же вид перекрывала решетка: вероятно, на тот случай, если мне в голову придет мысль о побеге.
– Мне нужно в туалет.
– Под кроватью есть тазик, – коротко ответила медсестра, все еще не отпустившая мою руку. Я не возражала: по правде говоря, если б она не держала меня, я едва ли могла бы стоять. Меня затошнило, и я попросила воды.
– Тут тебе не отель. – Видимо, ее раздражало мое крайне дерзкое поведение. – Услышишь звонок к ужину – и пойдешь в холл с остальными.
Сказав это, она наконец отпустила меня, бесцеремонно втолкнула в комнату и захлопнула дверь. Я услышала, как провернулся ключ, и сползла по стене, совершенно обессиленная.
Ту ночь я провела на полу: казалось, если лягу на кровать, то будто бы смирюсь со своей судьбой. Должно быть, в какой-то момент я задремала, измучившись, потому что из сна меня выдернули крики и стоны других заключенных… Должна ли я сказать «пациенток»? Это имело значение? Мне здесь не место, я обязана вырваться на свободу. Но где найти силы бежать из-под такой охраны, когда ты еще и беременна? Нет, невозможно. Я снова и снова шептала имя Мэттью. Он обязательно найдет меня, он придет за мной. Неважно как. Я знала, что это случится. Я не могла оставаться здесь.
– Утром будет лучше, – сказала я, обращаясь к ребенку. Только вот сейчас я в это не верила.
Адвокаты прислали договор на подпись. Квартиру продали быстро, и после выплаты налогов и агентских сборов у меня осталось двадцать тысяч евро. Рынок недвижимости охватил очередной бум, и, по словам агента, я решила продать квартиру в самый подходящий момент. Я же видела цифры на бумаге, но не могла поверить, что это в самом деле мое, что эти деньги лежат у меня на счету. Теперь я могла позволить себе настоящее образование, а не вечерние курсы.
Правда, я не знала, хочу ли. Если всю жизнь сидишь с паршивой раздачей, то, когда приходят сильные карты, не знаешь, как реагировать. Мне требовалось больше времени, чтоб принять решение, и на это время я хотела оставаться в единственном месте, где чувствовала себя в безопасности после Шейна: на Халф-Пенни-Лейн.
Мадам Боуден сидела в саду, и я принесла ей чай туда. В последнее время она казалась самой себе несколько бледной, а потому решила, что свежий воздух пойдет ей на пользу.
– Ты хорошо играешь в карты?
Я мысленно застонала, когда она, будто по волшебству, выудила из кармана колоду.
– Только в «снап».
– Ваше поколение понятия не имеет, как коротать время. Только и делаете, что пялитесь в свои чертовы телефоны.
Она была права: я часто сидела в телефоне. С тех пор как сказала Генри, что не могу быть с ним, я все время перечитывала нашу переписку. А когда сообщения кончались, вспоминала о том, как мы целовались. Радостно было просто думать, что он вернулся. Без него жизнь казалась скучной, и это ничего, я ведь привыкла к скуке, я провела с ней много лет. Но правда в том, что, ощутив вкус волшебства, трудно снова довольствоваться обыденностью.
– Давай-ка сыграем в «двадцать пять», это довольно просто, – предложила мадам Боуден, сдала по пять карт и перевернула верхнюю карту в колоде. – Вот, видишь? Сейчас козыри – черви.
