Марта открылась мне с совершенно новой стороны. Я пораженно наблюдал, как уверенно и невозмутимо она лжет, и даже почти забыл, зачем мы здесь.
Нас провели в узкий кабинет на втором этаже. На полу лежал тонкий коричневый ковер, над головой мерцали лампы. Вдоль стен выстроились ряды серо-стальных картотечных шкафов.
– Административными вопросами обычно занимается Шэрон, но… – Женщина опять посмотрела на часы, приготовившись оправдываться.
– Не волнуйтесь, мисс…
– Миссис Хьюз.
– Миссис Хьюз, это не займет много времени, – заверил я. – А пока нельзя ли нам выпить чаю?
– Нет.
Она вышла из комнаты, и мы с Мартой подождали, пока ее шаги не стихнут вдалеке.
– Это что, черт подери, было, Анжела Лэнсбери?[23] – громко прошептал я.
– Не знаю! Просто… так получилось.
– Поверить не могу, что это сработало.
– Я тоже.
Собственный успех, кажется, вскружил ей голову. Мы не знали, куда выплеснуть этот восторг, поэтому в конце концов просто «дали пять».
– Ладно, давай искать что хотели.
Времени у нас было в обрез, а задача – сложнее некуда. Документы о постояльцах сортировали по году поступления, но затем начинался хаос: в каких-то ящиках папки ранжировали по фамилии врача, в других – по фамилии пациента. Мы договорились зайти с противоположных концов комнаты. Я искал по дате – с середины 1920-х и так далее – а Марта по фамилии Карлайл. Мы толком не разговаривали, кроме парочки моих восторженных «все еще не могу поверить, что ты провернула такое». Меня приятно удивило, как сильно она хочет помочь мне. Хотя, возможно, было чересчур самонадеянно думать, что причина во мне.
Если Марта сказала правду и ей в руки действительно попала книга Опалин, то между ними двумя тоже существует какая-то связь. В автобусе я сказал ей: не нужно иметь докторскую степень, чтобы совершить значимый прорыв в науке. С ее удачей Марта наверняка обнаружит рукопись раньше меня.
Эта мысль ударила меня под дых. Я поднял глаза и уставился на то, как она кончиками пальцев перебирает папки. Неужели все это время она дурила меня? Использовала?
– Генри, ты что застыл?
– А?
– У нас мало времени!
– Верно, да. Извини.
Я выдвинул очередной ящик и пробежался по папкам. Нет, недостаточно давние. Мы вот-вот должны были пересечься на середине комнаты, как я услышал чьи-то стремительные шаги в коридоре.
– Черт!
– Задержи ее, – велела Марта.
Я ни о чем не задумывался, просто сделал так, как она сказала: встал в дверях, мешая женщине зайти внутрь.
– Я связалась с департаментом здравоохранения, и там никогда не слышали ни про какого доктора Филда. И вообще они сказали, что никаких проверок не присылали. Так кто вы и что здесь делаете?
– Я бы сказал вам, миссис Хьюз, но тогда придется вас убить.
– Что?!
Господи, что я несу…
– Скрытая камера, – улыбнулась Марта, появляясь у меня за спиной. – Видите, она спрятана у меня в сумке. – Она ткнула пальцем в какой-то значок на своем рюкзаке.
– Я не понимаю…
– Кадры выйдут что надо, правда, Генри?
– Да-да, безусловно, – подтвердил я. – Спасибо, что приняли участие!
– Но я…
– С вами скоро свяжутся. Конечно, нам потребуется ваше согласие, чтобы использовать отснятый материал в шоу, но мы платим двести евро, так что вы просто обдумайте это, ладно?
Марта схватила меня за руку, и мы помчались вниз по лестнице. Мы бежали до самой автобусной остановки, так что еще минут десять я стоял, упираясь руками в колени и пытаясь отдышаться. Марта никак не могла перестать смеяться.
– Серьезно, тебе бы на сцене выступать! Откуда такой талант к импровизации?
– Не знаю, может, нахваталась от мадам Боуден?
Подъехал все тот же автобус, и мы сели обратно на те же места.
– Что ж, это было незабываемо. Жаль, что ничего не нашли, – бросил я.
– А вот тут ты ошибаешься.
Она вытащила из рюкзака папку и протянула мне, отчего я немедленно утратил дар речи.
За стенами бушевала война – по крайней мере, так нам говорили. Приходилось верить на слово, потому что в приюте Святой Агнес все еще царил мертвенный покой. Это место, точно вакуум, вытягивало жизнь из тех несчастных, что попали внутрь. Еды не хватало; мы питались недозрелыми овощами, которые в сухой земле не могли напитаться живительной влагой. С годами меня все больше охватывало оцепенение; не знаю как, но оно разъедало меня изнутри, будто ржавчина. Кожа шелушилась, и я расчесывала ранки до крови, просто чтобы почувствовать хоть что-то. Однажды настал момент, когда я не ощущала уже ничего.
Нас становилось все меньше. Стремление переделать женщин на свой лад несколько притупилось в мужчинах с тех пор, как один безумец начал реформировать Германию. Война заставила всех усомниться в своем статус-кво. Мне казалось, что она нужна в первую очередь мужчинам, чтобы найти смысл в том, что у них уже имеется, почувствовать, как на грани потери всего замрет сердце, – конечно, только затем, чтобы после очнуться и отойти от края пропасти. Но к чему все это?
