— Я… Я… — изо всех сил стараясь не заплакать, но чувствуя, как глаза его уже налились слезами, тараторил мальчик, — я ведь могу и без нее…
Мать сжала его руку еще сильнее, заставив его наконец негромко вскрикнуть, после чего резко оттолкнула его и направилась быстрым шагом к входной двери.
— Нет! Нет! Мама! Не уходи! — взмолился ее сын, уже у порога нагнав ее и схватив за бедра, однако та с силой оттолкнула его. — Ключи я тебе не оставлю! Пойду искать деталь от твоего сраного динозавра! Если не вернусь через час, то значит со мной что-то случилось, и в этом будешь виноват только ты! — захлопнув дверь, огрызнулась мать, оставив в звенящей тишине своего ребенка.
Симон, поборов изначальный шок, подбежал к двери и попробовал ее открыть, однако стальная преграда оказалась непреступна. После этого, побежав в ванную, он схватил швабру и попробовал уже выбить ей этот заслон, однако все эти нелепые попытки оказались тщетными, а потому Симон спустя несколько минут ожесточенной борьбы с неподдающейся ни на миллиметр дверью просто плюхнулся на пол и заплакал. Не оттого, что понимал, что его идеальная фигурка скорее всего уже никогда не будет прежней, но от того, что из-за него его мама ушла и скорее всего навсегда. Но как он расскажет об этой трагедии своему отцу, когда тот вернется вечером с работы? Как объяснится с ним, как докажет, что это только он виноват в том, что маму похитили или убили? Симон не мог себе этого представить, а потому, медленно идя в свою комнату, даже и не заметил, как во время этого его мыслительного процесса все тело его задрожало, и он пропустил момент, когда еще можно было вернуть себе контроль над организмом.
— … нет… — пронеслось в его голове, когда он ощутил подступающий припадок, который был похож на ледяную воду, которую кто-то невидимый вылил прямо ему на макушку. Эта же самая незримая для глаза сила дала ему возможность вновь ощутить нарастающий гул, который, казалось, зарождался в его темечке. Оттуда он волнами расходился в окружающее пространство, заставляя обои с хаотичными рисунками и стилизованными драконами-динозаврами превращаться в симметричный узор-орнамент, что стирал всякие различия между изображениями, сплавляя их в единое фрактальное множество. Это было второе его преступление против его новой семьи за сегодня! Сначала он из-за своей рассеянности убил свою мать, которую поглотила улица, а теперь и его болезнь вновь вернулась. Ее он изо всех сил старался сдерживать с тех самых времен, как покинул детский дом, где подобные припадки, начавшиеся незадолго до его усыновления, иногда защищали его от регулярного насилия со стороны старших обитателей этой обители скорби и одиночества. Иногда, правда, казалось, что лучше было бы терпеть побои, поскольку то пространство, в котором он оказывался, было самым страшным местом, которое он только мог вообразить, ибо постичь саму его природу он никак не мог. Единственное, на чем мог сосредоточиться его ум в эти моменты, был образ темнокожей девочки, которой, по понятным причинам, не могло быть в детском доме города Метрополии Сердца, и вокруг которой сюжетно и строились все его приступы. Именно к ней одной стремился ум Симона, однако не как к спасительному образу, но как к чему-то, что открывало спящие внутри маленького мальчика темные бездны. Оттуда наружу раз за разом показывалось нечто, что в один прыжок настигало девчушку и одним ударом вырывало ее сердце из груди.
— Плохо… Очень плохо… Ирис… Мама… Где ты? — взмолился мальчик, чувствуя, что все больше теряет контроль над ситуацией. Казалось, единственное, что могло ему помочь в его положении — это небольшой образок под подушкой, куда его положила бабушка. Чувствуя, как ноги становятся ватными, мальчик прошагал пару метров до кровати, буквально рухнув навзничь рядом. Из последних сил Симон все же просунул руку под подушку и достал оттуда заветное миниатюрное изображение, на котором… Было пусто. Привычный образ черного лица Богини пропал. На его месте виднелся лишь бордовый фон.
— Но этого просто не может быть! — пронеслось в голове мальчика, когда он ощутил дуновение ветра в комнате, которого, напротив, не должно было быть, поскольку окна закрывала и открывала исключительно его мать, когда посчитает нужным, чтобы он не заболел. Когда она ушла, окно оставалось закрытым, так откуда? — мальчик обратил свой взгляд по направлению к дневному свету, что бил из оконной рамы.
— А почему? — раздался голос Симона в его же собственной голове, пробуждая к жизни воспоминание, в котором он пытался оклематься от небольшого приступа, лежа уже не на полу, а находясь в своей собственной постели. В это время за ним ухаживала бабушка, которая, не сказав об этом случае матери, решила самостоятельно справиться с недугом, приложив к голове ребенка изображение с черной богиней. — Почему она такая темная?
— Великая Богиня? — переспросила бабушка.
— Угу… — выдавил из себя мальчик.
