— Так примерно он и сказал, но дальше я уже не слушала его ядовитые речи. Я бросилась на него и успела расцарапать ему лицо, прежде чем он меня повалил и отпинал… После того как на мне и места не осталось живого, его оттащили сослуживцы, и они все сели на последний грузовой транспортер. И несмотря на то, что тело мое все болело, я бросилась следом и бежала… И умоляла вернуться исчезающую в небе точку. Я просила прощенья за все и… Я была жалкой тогда. Пожалуй, самой жалкой бабой на острове. И такой же беспомощной. Я стояла и смотрела часы напролет в небо, пока не упала обессиленная и не увидела, как у меня начали отходить воды. Но я не обрадовалась и не испугалась. Я была в бешенстве! Казалось, это мой последний шанс отомстить этой твари, что мной пользовалась все это время! Я поймала утконоса, что подвернулся под руку, сцедила его яд на палку и, пока еще у меня были силы, засела в кустах, готовясь покончить со всем. И тогда увидела это… Первый и последний раз в жизни видение во время приступа завладело мной целиком. Я стояла на горе из трупов младенцев и громко хохотала, я уже не была собой. Я даже хотела тогда остановиться и не совершать непоправимого! Я не хотела ничьей смерти, но черные руки, что были уже не моими и что держали уже не просто палку, но острый кол, пронзили им низ моего живота, после чего я не закричала от боли, но с еще большим ужасом услышала свой собственный смех, от которого потеряла сознание, а пришла в себя… — голос рассказчицы дрогнул, — от крика, но не своего или той, кем я стала… Это был детский плач. Я посмотрела между ног и увидела, как в меня входит какая-то змея. Очнувшись окончательно, я поняла, что это была пуповина, и когда я проследовала за ней взглядом, увидела… Увидела тебя… Я не понимаю, как ты выжила… — задыхалась мама, — но никакой зверь тебя не съел, и ты как-то пережила роды, хотя я, казалось, была без сознания, или со мной, того хуже, случился приступ. Я тогда взяла тебя на ручки и больше… Больше никогда не отпускала от себя! И я до сих пор виню себя за одну только мысль, что хотела как-то тебе навредить… Сначала я не хотела, чтобы ты страдала, а поэтому и не желала, чтобы ты появилась на свет. Потом я просто хотела тебе отомстить за чужие грехи. А сейчас мне стыдно за свой эгоизм. За то, что боюсь так жизни. За то, что чуть не лишила ее тебя. Я пойму, если ты не захочешь меня больше видеть, как и многие члены моего племени. Ведь со мной общались после того, как я отдалась бледнокожему, только наша безумная старуха да пара наших девок, да и то они всегда меня недолюбливали за все, что было. И если и ты откажешься от меня, то я все пойму… Я виновата… Я…
Маленькая девочка вместо тысячи слов быстро подошла и крепко обняла свою маму:
— Спасибо, что подарила мне эту жизнь. И прости, что из-за меня ты сейчас так сильно переживаешь.
Арджуна уже не сдерживала слезы и рыдала, даже не смотря на десятки посторонних глаз, которые, кто с любопытством, кто с осуждением, а кто и с пониманием, наблюдали за этой сценой.
— И это тоже значит тебе уже не нужно, — улыбнулась девочка маме, ловко сняв с ее шеи мамы цепочку с Бабочкой-Богиней.
— Дочка, что ты?
— Это ведь символ не с нашего острова. Его тебе твой бывший возлюбленный подарил?
Арджуна, лишь поджав губы, утвердительно кивнула.
— Значит, я угадала, — улыбнулась девочка, — я заберу его пока. Ты ведь открылась мне и больше не обязана носить на себе эту ношу.
— Но так нельзя! Давай просто выбросим тогда… — в отчаянии затараторила мать, чувствуя одновременно и страх, и стыд.
— Не волнуйся, мама. Я не горю желанием найти своего отца. Отомстить ему или просто же поговорить по душам. Но я избавлюсь от него, как и от нашего общего родового проклятия. Поскольку я должна найти свой собственный путь. Да и к тому же, знаешь… — шепнула ей на ушко девочка, — я тебя понимаю. Ведь у меня тоже есть белолицый возлюбленный.
Сердца мамы на мгновение остановилось, и она уже было представила, что над ею дочкой надругался какой-то военный из Метрополии, однако дочка быстро ее успокоила:
