— Наша так называемая «старуха», может, и странная, но ее слова полны мудрости, и она хороша описала, что со мной происходит. Как и то, что женщины из моей кровной линии могут видеть будущее и среди прочего своих суженых. Так вот, я уже не первый раз вижу его в своих путешествиях по иным мирам. Вижу этого светлоликого мальчика. Не знаю, как и когда мы встретимся, но это обязательно произойдет! И по нашим обычаям, когда девушка созрела, она уже не безымянный дух, что обрел тело, ей надобно дать имя. Однако еще по более древней традиции имя своей супруге дает ее мужчина. Я понимаю, мама, что ты всегда стремилась на большую землю, хотела для себя и меня всего самого лучшего! И что ты терпеть не можешь большинство наших обычаев, но, пожалуйста, хоть я уже и стала женщиной, давай пока повременим с моим именем. Я потерплю. Потому что хочу, чтобы он и никто другой первый раз произнес его вслух. Думаю, я не так много прошу, потому что я всегда старалась хотя бы своей душой быть с ним в те моменты, когда ему особенно плохо.
Симон после приступа обнаружил себя сидящим на мягком сиденье унитаза с ощущением какой-то теплоты и спокойствия на душе, даже несмотря на то, что вид совокупляющихся Кейт и Эдварда вызвал в его существе к жизни воспоминание о жестокости со стороны матери. Как она раньше, так и Кейт и Эдди, казалось, думали исключительно о себе, однако впервые в жизни он ни на кого не обижался — ни на мать из-за ее истерик, ни на свою подругу и друга, которые, казалось, вообще напрочь позабыли о его существовании и самозабвенно наслаждались друг другом. Симон было подумал, что это так отлично сработал его чип, который скорректировал химический баланс в его мозгу, однако он ведь и не посылал никаких команд, а потому этот успокаивающий эффект он не мог объяснить ничем другим, кроме как присутствием вместе с ним в кабинке еще одного любящего человека, даже несмотря на то, что он, очевидно, находился там все время один.
Несмотря на то, что его слух все еще был крайне обострен внутричиповой инъекцией, характерные стоны снаружи уже не были слышны, и в данный момент он сидел практически в полной тишине. Благо, звукоизоляция в кабинке была неплохая, а потому гость фестиваля ощущал лишь телом вибрацию, которая исходила от главного танцпола. Запустив руку во внутренний кармашек олимпийки, Симон вновь извлек наружу небольшой образок с черным ликом, который его бесконечно завораживал и столь же сильно пугал. Сейчас, правда, он уже не испытывал никакого пиетета к данному артефакту и носил его скорее даже не как оберег, коим он, по сути, и являлся, но как дань памяти своей почившей бабушке, которая, как и его мать, была мертва уже не первый год.
— Но тогда почему именно сейчас на меня нахлынули все эти воспоминания? Да и вообще зачем я до сих пор ношу с собой этот клочок бумаги? — внезапно разозлился Симон, и, встав, хотел было уже смыть его в унитаз, как врасплох его застал отчетливый стук и голос извне: — Симон, ты ведь там? Можешь меня пустить? Я тоже хочу!
— А что, если ты воспользуешься соседним? — неожиданно грубо ответил он Кейт, все собираясь с духом, чтобы расстаться с той ниточкой, которая единственная, казалось, являлась тем, что связывало его с прошлым.
— Ты серьезно? Соседние заняты тоже! Давай открывай. Хватит там уже сидеть! Так мы всю вечеринку пропустим!
— Иду, иду, — наконец сдался Симон и даже немного с облегчением убрал обратно в карман изображение, — и сколько же времени я тут просидел?
После разблокировки замка внутрь вместе с теплым воздухом пляжа ворвалась и сама Кейт, глядя на которую, Симон испытал смешанные чувства — не то вновь вспыхнувшую любовь, не то ревность.
— Ну так что? Ты пропустишь меня внутрь?
— А, да, да… — послушно закивал Симон, ретируясь из кабинки.
— Может, я тебя еще и позову внутрь. Ты ведь не откажешься?
Прежде чем Симон успел что-либо ответить, Кейт звонко рассмеялась и захлопнула дверцу изнутри.
