— Это ведь просто сердце, — улыбнулась Кейт, — оно есть у всех, потому что все мы идем по одному и тому же пути: и любим ради своего сердца, и убиваем ради него. Потому что весь мир — это Харт. Это сердце. И ты Харт, и я Харт, и все, что вокруг нас, тоже Харт! — закончила свою речь Кейт, после чего каждый кустик, окружающий небольшое озерцо, и каждый камушек на его дне загорелись алым светом, показывающим, что каждая, даже самая маленькая частичка этого мира имела этот страшный знак сердца. Реакция Симона вызвала сначала ухмылку на лице Кейт, после чего она зашлась истошным жутким смехом, под который Симон уже уносил свои ноги прочь все дальше и дальше от этого проклятого водопада, всю дорогу наблюдая за красными огоньками-сердечками, которые отражали этот смех и будто бы и формировали дорогу, по которой мог двигаться все дальше и дальше путник, а точнее путница, которая, вырвавшись из чащи, замерла на месте.
Лила обнаружила себя стоящей посреди военной базы. Но не той, где могли держать Шанти, ее мать и других пленных, но посреди давно заброшенного терминала, куда, судя по всему, уже пару десятилетий не ступала нога человека, и где через асфальт на взлетной полосе уже пробивались небольшие деревья. Посреди них, в самом центре вертолетной площадки, сидел, поджав ноги к груди, Симон.
Лила не спеша подошла к нему и, опустившись на колени, обняла его. Слушая его всхлипы, она в конце концов позволила и самой себе, наконец, дать волю слезам, поскольку знала, что он видел все то, что привиделось ей. А она, в свою очередь, теперь все знала о нем. Даже с Индрой, когда они пили напиток шаманов, они не могли погрузиться внутрь друг друга так глубоко. Потому что она была ему безразлична. Но по какой-то неведомой причине этому бледнокожему, этому юноше по имени Симон было интересно! Ему были важны ее чувства, ему было важно ее прошлое! Но самое главное — ему было важно ее творчество, ее история. Про мальчика по фамилии Сердце, который, чтобы получить весь мир, своими руками его и разрушил. Как это чуть было не сделала и сама Лила, которую спас Симон, что также испытывал те же сердечные муки любви, что и она. Ничего, казалось бы, не изменилось, но по крайней мере сейчас она знала, что была во всем этом удушливом мире не одна.
Симон, прекратив плакать, поднял свое мокрое от слез лицо к Лиле, что, закрыв глаза, приблизилась к нему и поцеловала в губы. Через минуту они вновь чуть отдалились:
— Были мурашки? — спросила Лила.
— Нет… А у тебя?
— Нет. Ты ощутил что-нибудь?
Симон отрицательно покачал головой.
— Что ж, — выдохнула Лила, — похоже, в свои спутники такой лузер, как ты, мог взять только точно такую же неудачницу.
Повисла небольшая пауза, которую как гром среди ясного неба разорвал смех, в котором смешался хохот Лилы, практически неотличимый от точно такого же взрыва эмоций со стороны Симона. Их общий смех перекрывал даже гром вдалеке, чьи раскаты будто бы несколько извиняющиеся замолкали на фоне их эмоционального всплеска.
Симон, немного успокоившись, взял в руки лежащую неподалеку ветку и стал рисовать на пыльном асфальте фигуры. Среди них был образ ее собственной мамы, что держала на руках ребенка, в котором Лила узнала без всяких сомнений саму себя. Все это время, пока Симон рисовал, она была готова поклясться, что они оба впали в некое подобие транса. Так, Лила, глядя на свои и так довольно смуглые руки, стала свидетелем того, как они становятся угольно-черными с лиловыми татуировками на них, а ее вечный партнер, с другой стороны, вновь явил свою голубую кожу, отливающую золотом. Не было сомнений, что своими незамысловатыми движениями он и творил весь мир вокруг, придавая форму тому содержанию, которое придумала уже она сама. Путница была даже готова поклясться, что свою трехглазую маску Симон не надевал, но как бы сам стал этой маской или уже, наконец, снял с себя образ человека.
— Ну что? Все еще жалеешь, что родилась на свет? — сорвался с губ Лилы голос Симона, который уже будто бы не принадлежал ему самому.
Лила еще раз посмотрела на женщину с ребенком, а потом, наконец, набралась смелости и обратила взгляд на взлетную площадку, которая уже однажды разбила сердце ее матери. Однако прямо сейчас путница осознавала, что больше не сможет никогда пожалеть себя, потому что жалеть уже было некого. Все, что она могла испытать: и плохое и хорошее в этом мире, было не более чем отвлечением ее внимания. Лила поднялась. Вместе с ней поднялся и Симон, после чего она отрицательно покачала головой, теперь уже зная, что будет бороться за свою жизнь до самого конца, просто потому, что, кроме этого, для той, кем она временно являлась, не было ничего важней.
