На охотницу сверху начали падать какие-то маленькие жучки, которых она стала давить своими ладонями, ставшими через пару мгновений красными от крови. Подняв голову наверх, она увидела вновь гниющие в лунном свете трупы на кольях, среди которых была и ее мать, которая смотрела на нее уже ничего не выражающим взглядом.
— Зачем только ты родила меня на этот свет! — в гневе взорвалась охотница. — Чтобы я страдала⁈ Тебя ведь все возненавидели за то, что ты легла в постель с захватчиком! Но даже это я могу понять! Но почему ты не убила меня, когда я была еще совсем маленькая⁈ У тебя что были какие-то надежды⁈ Ты что, захотела все переложить на мои плечи? Ну так полюбуйся! — охотница раскинула руки. — Посмотри, во что превратился наш остров — это теперь один большой скотомогильник, и я стала той, кто внесла лепту в это насилие! Но ради чего все это? Может, ради любви⁈ Ради Индры? Да я ему нахуй не нужна! Как и ты, мамочка, не нужна была тому бледнолицему, который тебя обрюхатил и бросил одну здесь! Ты навсегда так и останешься простушкой Арджуной! Он так и не дал тебе настоящее имя. Имя, которое выбрал бы он сам. Как и мне никто и никогда его уже не… — осеклась Лила. После чего опустилась на колени и горько заплакала.
— Где же она? — пробираясь все дальше и дальше в джунгли и потеряв из виду призрака, пытался отдышаться Симон, наконец признавший поражение и окончательно заблудившийся. Даже несмотря на яркий лунный свет, очерчивающий силуэты деревьев, все пространство вокруг будто было погружено в густую дымку, но не снаружи, а внутри головы путника, что отчаянно пытался наметить дальнейший путь сквозь джунгли, сливавшиеся в его уме в единый геометрический рисунок, который практически не менялся, куда бы он ни обратил свой взгляд. Да, Симону было не в первой ставить подобные эксперименты со своим сознанием, но вот только ему на помощь всегда мог прийти чип в голове, который по первому запросу мгновенно бы откорректировал химический баланс в организме так, чтобы его путешествие по внутренним пространствам протекало более комфортно. Сейчас же все это напоминало больше дурной сон, нежели веселое путешествие. В этих непростых обстоятельствах Симон мог желать лишь одного — вновь вернуться в мир насилия и несправедливости, да хоть в сам ад, только лишь бы прекратить это бесконечное блуждание по кругу.
Симону даже показалось, что он начал хныкать от невыносимости своего положения, однако, коснувшись своего лица, он осознал, что его мускулы даже не дрогнули, а плач, очевидно, доносился откуда-то издалека. Обрадовавшись тому, что в его бесконечном блуждании в потемках сознания произошли хоть какие-то изменения, Симон тут же ринулся навстречу источнику звука, обнаружив впереди себя все ярче и ярче разгорающуюся точку, к которой сходились все линии узора окружающего пространства подобно тому, как нити паутины сходятся в самом центре. Вот только восседал на венце этого творения отнюдь не гигантский паук, который, как мог вполне допустить Симон, водился в местных джунглях, но маленький мальчик, чьего лица Симон не видел, поскольку тот утирал рукавом свое лицо. Одежда у этого ребенка была совершенно чудная — гигантский кроваво-красный плащ крепился на плечи белоснежного костюма, в котором плачущее дитя буквально тонуло. Еще одна странность заключалась в том, что это не сам Симон все ближе шел к этой точке схождения всех нитей мироздания, где восседал этот ребенок, но, напротив, он сам как бы притягивался к ней, будто бы та была сильнейшим магнитом, а Симон — не более чем легчайшей металлической стружкой, которая, ударившись о магнит, буквально стала им самим.
Это Симону стало понятно, когда он, опустив голову, узрел, как в белоснежные одеяние, которое венчали алые перчатки был заключен он сам, а точнее тот образ, какой он лицезрел в отражении зеркала в своем детстве.
— Дорогой! Дорогой! — заставил содрогнуться Симона в теле маленького ребенка голос, который он не слышал уже очень давно и который не должен был уже услышать никогда в своей жизни. — Ма… ма? — не успел даже выговорить Симон, как приближающийся к нему из теней силуэт упал замертво.
К своему ужасу, Симон увидел, как его собственная рука, утонувшая в алой перчатке, была выпрямлена. В ней же он и держал черный пистолет, которым, судя по всему, и убил свою собственную мать, которая, впрочем, уже и так как почти десять лет и так была мертва.
— Что? Что тут произошло? — донесся из теней джунглей второй голос, который принадлежал, без сомнений, другому, ставшему для него не менее важным человеку.
— Нет! Стой! Стой! — попытался было изо всех сил заорать Симон, однако вместо крика пространство вокруг разорвала вторая вспышка, после которой следующее тело упало на листву.
— Черт! Черт! — дрожал Симон, чувствуя, что он в буквальном смысле сходит с ума.
