– Жуть как гремело, Эв. Некоторые говорили, может, самолет реактивный? Ты Ролдо знаешь? Он во флоте служил, во Вьетнаме. Так вот, он говорит, это звуковой удар. Не знаю, я в этом не смыслю, но, может, ты знаешь? У нас тут самолеты-то летают? Из Дейтона или еще откуда? Может, из Райт-Паттерсона?
– Да нет вроде.
– Странно. Звук вроде шел от Твайтви-роуд. Я потому и спросила. Подумала, может, это как-то связано.
– Разберемся.
– Ну да, ты уж разберись.
Когда они ехали от Стейси к Твайтви-роуд, Эверетт улыбался.
– Что ты? – спросил отец.
– Ты так по-разному с людьми разговариваешь, – ответил сын.
– Это моя работа. – Эверетт-старший взъерошил сыну волосы. – Если я не буду говорить с ней по-простому, она подумает, что я задираю нос. Люди должны доверять сотрудникам полиции. А если кто-то из них считает себя умнее меня, это ничего.
Он засмеялся.
– А теперь передай-ка мне колбасок.
Твайтви была грунтовой дорогой, она разрезала Литл-Майами надвое и проходила по старому, еще до Гражданской войны построенному мосту. Они прибыли на место, и отец затормозил.
– Посвети, – попросил Эверетт.
Отец направил фары прямо на дорогу перед машиной и включил их. Ночь отступила на несколько ярдов. Дорогу залил резкий свет, выбелив камни и траву на обочинах. Никого.
– Может, она прыгнула назад в реку? – предположил Эверетт.
– Проедем подальше.
Машина поползла вперед. Эверетт опустил стекло. Колеса скрипели по щебенке громко, но как-то печально и страшновато. Щеки и уши пощипывало. Когда они проезжали над рекой, запахло речной водой, влажной землей и чем-то еще…
– Пап?
– Что, сынок?
– Чем это тут пахнет?
В воздухе и правда витал какой-то необычный, трудно определимый запах. Немножко похоже, показалось Эверетту, пахнет в кинотеатре. А его отцу вспомнилась свадьба и «амаретто сауер», которым он угощал будущую мать Эверетта.
– Миндалем, – сказал отец. – И чем-то еще. Пшеницей? Горохом?
– Люцерной! – подсказал Эверетт.
– Точно. Люцерной. Странно.
Они ехали дальше. Здесь не было домов, и над дорогой постепенно смыкался лес. Обочины заросли пыреем, который шуршал по дверце машины со стороны Эверетта, будто кто-то осторожно царапал ее ногтями.
– Стой! – сказал Эверетт. – Остановись! Что это там?
Отец направил фару налево. Да, там что-то было. Что-то привалилось к откосу.
– Да это мешок с мусором.
– Ты уверен?
– А что же еще? Я…
Круглый черный предмет вздулся – и это несомненно был тяжелый, глубокий вдох – и снова опал. Эверетт схватил отца за руку.
– Папа?
– Что?
– Что это?
– Это не лягушка.
– Тогда что?
– Я… я не знаю. Может, собаку машина сбила. Или медвежонка.
– Медвежонка?
– Может быть.
Отец полез в бардачок и вынул оттуда девятимиллиметровый «смит-вессон», который тут же снял с предохранителя.
– Что ты делаешь? – спросил Эверетт.
– Пойду посмотрю, кто это. Похоже, зверь мучается. Наверно, придется его прикончить.
– Не надо, папа. Позвони Хорасу. Он еще не спит. Пусть привезет свой дробовик.
Отец улыбнулся.
– Все в порядке, скаут, – сказал он. Давно он не называл Эверетта скаутом. – Не бойся, он сейчас не в состоянии ни на кого набрасываться. Я через минуту вернусь. Жди меня в машине.
Он оставил свою дверь открытой и медленно пошел по направлению к мешку на обочине, опустив правую руку с револьвером.
Все еще пристегнутый ремнем, Эверетт следил, как отец приближается к мешку. На полпути он стал обходить его, но остановился, зажав нос свободной рукой.
– Что?! – крикнул Эверетт.
– Воняет!
– Что это?
В свете фар отец медленно подошел к мешку и пнул его ботинком. Тот покачнулся, но устоял. Он пнул его снова, и на этот раз мешок едва не повалился. Но когда отец пнул его в третий раз, предмет вдруг ожил. Эверетт увидел, как черное привидение изготовилось для прыжка, в упор глядя на отца красными глазами. В этот миг оно действительно было похоже на лягушку – зеленовато-черная кожа, широкая влажная сплющенная морда с дырочками вместо носа и щелью вместо рта. Щель раскрылась, и из нее вырвался крик совершенно человеческого страдания. Существо подняло перепончатую лапу, покрытую стекающей на дорогу черной пеной.
Отец наставил на него револьвер, но лягушачье чудовище выхватило его из руки полицейского и забросило в лес. Затем потянулось к поясу, и тут Эверетт заметил металлический стержень, висевший на чем-то вроде ремня. Чудовище выхватило стержень из-за пояса – и он засверкал бело-голубыми искрами и зашипел, как фальшфейер. Вокруг разлился тошнотворно-приторный запах люцерны. Все, что мог сейчас видеть Эверетт, – это спину отца в слепящем свете волшебной палочки чудовища.
– Папа! – закричал Эверетт.
Свет неожиданно погас, и Эверетт начал всматриваться в темноту, пытаясь разглядеть отца, но после яркого света ничего не видел. Он почувствовал, что машина, перекосившись, просела, и понял, что человек-лягушка уже внутри, рядом с ним, и разинул пасть, чтобы впиться ему в горло.
– Эверетт.
Отец. Да, это его отец. Вот он забирается на водительское сиденье и закрывает за собой дверь.
– Эверетт, – опять сказал отец.
– Папа? – сквозь слезы проговорил Эверетт.
