Разведчики возвращались, разъезд за разъездом, и все говорили одно и то же: там деревни стояли совсем брошенные, там сожженные дотла, в том месте нашли одну только старуху, неизвестно чем еще живую, а в другом селянка варила детям в котле ворону с перьями. Всюду видели запустение, горе и смерть.
А настоящая война стояла лишь на пороге этих мест. Скоро закатным предгорьям Хребта предстояло почувствовать ее на себе сполна. Придут из-за гор стреженские полки и всех, кого застанут в полумертвых деревнях, будут убивать или уводить на ту сторону.
Хвостворту вернулся из рейда четвертого дня. А сегодня, уже затемно, пришел с закатной стороны последний отряд-тройка, и его старшина держал ответ перед большим боярином Беркутом.
Вокруг единственного костра теснились человек пятнадцать, озябших и промокших. Отогревались, варили кашу и пекли на камнях лепешки. Напротив грузного бородатого Беркута сидел и вел речь Царапина, как и Хвостворту недавно взятый в боярство из ополчения. В одной из стычек в горах его ударил в лицо граблями местный крестьянин, наградив впечатляющими шрамами и заодно новым прозвищем.
— До самого Гусака все пусто. — рассказывал Царапина — Если наши где-нибудь трех крошек не прибрали, то уже подмели бенахи и те незнакомцы, которые к ним приходят с заката. Все поселки без людей стоят. Собаки — и те ушли. Под самим городом у бенахов большой стан. Много войска собралось, особенно незнакомцев. Только при нас еще один полк к ним шел. Мы к ним подобрались, разглядели кое-что.
— Какие они из себя? — спросил Беркут.
— Чудные, честный боярин! Флаги пестрые, с чудовищами, и сами все разодетые как петухи. В шапках перья. На всадниках некоторых броня до пят. У пеших на головах железные шапки, вроде тарелок. Самострелы, щиты в рост. Всего конных и пеших с полтысячи. Да безоружных, да бабы на телегах — еще сотни две. На ночь огородились повозками, выставили сильную стражу, будто ждут нападения.
— Слышал? — спросил Беркут воина, которого отправлял в горы с донесением. — Об этом всем Барсу перескажешь слово-в-слово. Что будем дальше делать, господа бояре? — обратился он ко всем — Как нам быть?
Ответил старшина по имени Селезень:
— Тут нам оставаться больше не для чего. Тут мы больше ни корочки даже себе не добудем, не то чтобы в Горы отправлять. Надо сниматься куда-то.
— Куда сниматься? — спросил Смелый, единственный в дружине Беркута, кто был с ним с самого начала войны — За Гусак, на закат идти?
— За Гусаком наших, кажется, еще не бывало. — сказал Царапина — там, должно быть, сытные места… Но там все бенахское войско…
— Едва там появимся, мигом сцапают. — сказал Селезень.
— Тогда что, в Горы обратно? — спросил Смелый.
— Так, выходит. — сказал Селезень.
— А толку? — спросил его боярин — Не один ли бес, где пухнуть с голоду. Здесь еще хоть чем-то перебиваемся, а там давно из конских копыт похлебку варят.
— Слушай меня! — сказал Беркут — Так или нет, а отсюда пора сниматься. Здесь больше перебиваться не сможем. И страна истощилась, и слух о нас, должно быть, уже прошел далеко. На закат пробираться слишком опасно. А в горы придем — сам скажу Барсу, чтобы требовал у князя припасов, и без шуток, иначе уйдем в Дубраву, и сказка вся. Завтра отдыхаем, послезавтра на рассвете снимаемся. Стоять в ночь сначала тебе, Ладонь с твоими орлами, потом Хвостворту. Старший на ночь — Смелый. Пришедшим ужинать, Смелому — собираться в дозор. Остальным спать. Все.
Отдав это последнее распоряжение, Беркут улегся на подбитый мехом плащ, прикрылся полой и мгновенно захрапел. То же собирался сделать и Хвостворту. Рядом расположился Царапина. Завернувшись в покрывала, он уже закрыл глаза, когда Хвост окликнул его вполголоса:
— Фавапина, а Фавапина!
— Чего тебе, шепелявый? — переспросил Царапина.
— Когда ты, говоришь, в Новой Дубраве в последний был?
— За год до войны, на ярмарке осенью.
— А на первой неделе, или на второй? — спросил Хвостворту.
— На второй.
— Значит, разминулись. — вывел Хвостворту — Я-то на первой был.
— Это ничего — ответил Царапина, широко зевнув — В другой раз не разминемся, только договориться надо, когда приедем, чтоб повидаться…
И уже засыпая, добавил что-то про весточку.
— Устал ты сильно, я вижу. — Сказал Хвостворту — Ну спи, Царап! Спи… И я буду…
— А ну поднимайся! У светлого князя на дворе петухи поют!
С этими словами кто-то бесцеремонно пихнул Хвоста по ноге.
Хвостворту спешно открыл глаза и приподнялся. Прямо в лицо ему сияло во всю силу взошедшее солнце. Видать, ночную смену караулов проморгали. О подъеме почему-то приказывает не Беркут, он сидит на своем месте, почти напротив Хвоста, злобно зыркая глазами по сторонам, похоже сам только что разбуженный. Всем распоряжается незнакомый долговязый парень в лисьей шапке на затылок. Он вальяжно прохаживается взад-вперед возле кострища посредине лагеря, помахивая топориком и пиная ногами еще не разбуженных дубравцев.
— Поднимайся, парша стреженская!
