— Мы не стреженские, мы дубравские… — пробормотал, поднимаясь, Царапина. Тут же кто-то сзади неразмашисто, но веско стукнул его обухом по макушке. Царапина простонал, и обхватив голову, снова опустился на землю.
— Ну? — нахально взвизгнул тот, что в середине — Кто тут еще не стреженский?
Хвоста кольнуло в спину что-то острое, очень больно и кажется, до крови. Понимая, наконец, что творится кругом, он встал с плащей. Вокруг лагеря толпились или проходили в круг вооруженные люди, одеждой — кто похожие на дубравских бояр, а кто — и не очень. У иных на головах были высокие тупоконечные шапки с подвернутыми кверху полями, на других — колпаки с длинными наушниками, завязанными от холода под подбородком. У сермяг, накинутых поверх броней, почти до земли свисали распоротые в локте рукава. Побрякивали железные пластины, кольца и пряжки. Скулили огромные лохматые псы на поводках у вожатых — скулили чуть слышно, но жадно и нетерпеливо. Видно хотели жрать, а угощение лежало тут же у ног, заспанное, растерянное и беспомощное… Слышалась повсюду ратайская речь, но говор был чужой.
— Ну, попались, друзья! — прошептал кто-то рядом — Захребетники, волк их возьми!
Пленников подняли, обезоружили и согнали в кучу. Забрали еду, одеяла, плащи, шкуры, котлы. Забрали все ремни и пояса. У кого из бояр были на себе перстни, кошели или ожерелья — все заставили снять. Всю добычу подороже загорцы тут же надевали на себя, либо распихивали по сумкам и пазухам. Остальное связали в тюки, погрузили на дубравских коней, и повели лошадей, вместе с пленными, вереницей через лес.
— Кто прозевал? Кого мы должны за такое доброе утро поблагодарить? — спросил Хвостворту шедшего перед ним Селезня.
— Люди Ладони стояли, кто-то из них значит. Да вон и они — Болячка и Репей, глянь налево!
Хвост обернулся и увидел, чуть в стороне от тропы, тела двух товарищей, карауливших ночью. Одежду с обоих уже успели стащить. Рассмотреть мертвых, чтобы понять, как и чем их убили, Хвостворту не успел — шаг сбавить не давали ни на миг.
— Проспали, видать. — сказал ему Селезень. — Хочешь, отблагодари их теперь.
— Их теперь хоть заблагодарись — сказал Хвостворту — Толку не будет. Да может, и не проспали, раз их прирезали. Так бы — могли как нас теперь, взять тепленькими, да гнать…
— А не Царапину ли нам поблагодарить? — спросил Тунганыч, выросший в Новой Дубраве сын пленника-степняка. — Он последний пришел, он и привел за собой хвост!
— Мог и не он. — сказал Селезень — давно тут стояли, и много успели нашуметь…
— Эй! Скажи пусть молчат! — по-бенахски крикнул шагавший поодаль воин псарю, который вел в поводках двух собак.
— Взять! — приказал захребетник. Кобелища размером с телят ощерили клыкастые пасти, и глухо рыча кинулись на Хвостворту. Тот с испугу отшатнулся в сторону, но вожатый держал поводки крепко.
— Рядом! — скомандовал он, и псы тотчас заняли свои места, и шли дальше смирно, словно те же телята. — Ты! Боярин велит тебе хайло закрыть!
«Без тебя, придурка, знаю, что там твой ведьмин боярин крякает!» — зло подумал Хвостворту. За три года на войне он хорошо освоил бенахскую речь. Поэтому, и еще за редкую удаль, его даже отряжали на особенные опасные задания — Хвост с несколькими другими сорвиголовами переодевались в бенахскую одежду, и проникали в поселения, а то даже в воинские лагеря. Там они, прикинувшись бенахами или захребетскими, свободно, не таясь, бродили, сидели в трактирах, болтали с врагами о всякой всячине, пили с ними вино и метали кости, разузнавая между болтовней нужные сведения. Тут как раз сослужила службу Хвосту его шепелявость — дубравского говора за ней было почти невозможно разобрать.
В отряде, захватившем добытчиков, было человек сто или сто двадцать. Из них бенахов оказалось десятка три, не больше. Остальные — захребетники и незнакомцы. Среди последних попадались такие диковинные господа, которых бывалый Хвост видел впервые. Недалеко от него, по правую сторону, шли двое в пестрых безрукавых рубахах поверх лат, оба гладко выбритые. На широких кожаных ремнях с увесистыми пряжками висели мечи — на целую ладонь длиннее ратайских или бенахских. У одного, толстощекого и широкоплечего, на голове был шлем, схожий с днищем от ведра. Второй иноземец — повыше и худощавее, рыжеволосый и рыжебровый, несмотря на утреннюю сырую прохладу, шел с непокрытой головой. Щекастый что-то рассказывал на своем незнакомском языке. Говорил он быстро, весело и с жаром, а рыжий в ответ скалил огромные желтые зубы, развязано кивал башкой, и временами отвечал что-то, так же непонятно. На пленников эти двое вовсе не смотрели, словно дела никакого у них тут не было.
«Эти, видимо, из тех самых незнакомцев, про которых Царапина вчера рассказывал — думал Хвостворту — Какой леший их сюда занес!»
