Вот засновали по улицам носильщики с товарами. Это значит, открывается базар. Товары ежедневно по вечерам убираются, а поутру снова выносятся. Медленно и важно проходят вереницы навьюченных верблюдов. Смотря по лаучам, можно узнать, откуда и какой товар прибыл: из Индии и Афганистана приходит чай, красильные вещества, москательный товар, глиняная посуда, книги, дорогая ткань «кабули»; из Персии — книги, оружие; из Мерва также оружие; из Герата — нежные фрукты, шерсть… Прежде чем товар успеют распаковать, уже начинается торг: афганцы, персияне, таджики — купят ли не купят, — но накричатся вдосталь, чуть не до драки. Пока базар в полном разгаре, ученики высших школ сидят в медресе, а мальчишки за букварями. Эти маленькие школки помещаются посередине базара, окруженные десятком кузниц, где с утра до ночи медники колотят здоровенными молотами. Учитель и детишки, надрываясь от крика, сидят красные как раки; только по раскрытым их ртам да по набрякшим жилам можно догадаться, что они учатся.
Около полудня как базар, так и улицы немного стихают: это час омовения и молитвы, после того город оживает уже не надолго: бухарцы шабашуют рано; только евреи и индусы работают до темноты. Евреи занимаются преимущественно окраской шелка. За 2 или за 3 часа до захождения солнца зажиточные бухарцы отправляются в монастыри (ханки) послушать проповедь; многие из них умиляются душеспасительной беседой, вздыхают, пыхтят, — того требует приличие, — но нисколько не становятся лучше: все лицемерят, и это никому не ставится в вину.
Не успеют последние лучи солнца скрыться на западе песчаной пустыни, как столица начинает отдыхать. Усядутся облака удушливой пыли, легче дышать; улицы, где близко водоемы или канавы, поливают водой, отчего становится прохладнее. После вечернего намаза бухарцы садятся за пилав и, насытившись вдоволь, немедленно ложатся спать. Через два часа после захождения солнца на улицах остаются только «миршебы» (полицейские), на обязанности которых ловить воров, вообще хватать всякого, кто осмелится переступить через порог после того, как барабан пробил зорю. Таков приказ самого эмира.
Из удовольствий самое большое для бухарцев — поездки за город, на могилы святых, или поездки в Чихарбаг-Абдулахан, где под тенью высоких деревьев, на берегу канала собираются по пятницам с неизбежным в таких случаях чайным котелком ученики многочисленных медресе. Это место славится еще тем, что здесь можно видеть бой баранов, до которого бухарцы большие охотники. Когда баранов выпускают на площадку, бухарцы бьются об заклад, какой именно баран больше выдержит ударов. Бывают случаи, что баран убегает с арены — его провожают хохотом; если один из бойцов падает с раскроенным черепом — тоже довольны, никому не жаль бедное животное.
Мусульманская вера, некогда горячая в Бухаре, обратилась теперь в ханжество, лицемерие; под личиной набожности скрываются притворство и обман. Все предписания мулл исполняются в точности; бухарцы всегда носят на себе завернутый в чалму погребальный саван, но чалма все- таки повязывается так, как того требует мода; они аккуратно читают молитвы, преклоняют колени, ходят на богомолье, но в то же время продают вероломно друзей, искусились в доносах, страшно скупы и себялюбивы; кроме того, преданы многим порокам. Народ там обременен налогами, забит; приученный веками выносить тяжелое иго властей, он мало чем отличается от рабов. При теперешнем амире Музафаре бухарцам жилось особенно худо, потому что он с молодых лет отличался жестокостью и жадностью.
Еще до первых встреч с русскими войсками Музафар задумал восстановить царство Тамерлана во всем его блеске. Не имея на то ни силы, ни талантов «владыки царей», он прибегал к насилию, коварству. Рассказывают, что Музафар видел однажды во сне восстановление царств Казанского, Астраханского, Крымского и что все эти улусы принадлежат ему. Он уверовал в свой сон и начал кровожадные войны с ближайшими соседями. Оставшись победителем, Музафар стал еще более надменен; он думал, что если русский генерал обращается к нему приветливо, делает ему в чем-нибудь уступку, значит, он его боится, трепещет его грозных полчищ. Надменный победитель афганцев и туркмен написал Черняеву письмо следующего содержания: «Я здоров. Требую, чтобы ты отступил, иначе объявляю священную войну». Генерал Черняев ему отвечал: «Я тоже здоров и с помощью Божией буду скоро в твоей столице».
