Поэтому Драхомир лишь говорит, что сейчас же напишет отцу. И он может лишь надеяться на то, что в этот раз Киндеирн решит иначе, что в этот раз отец не ограничится коротенькой запиской. Что в этот раз всё будет совсем по-другому… Ведь отказать воле умирающего человека нельзя, не так ли? Быть может, у отца проснётся совесть — как же глупо на это надеяться — и он придёт к ней хотя бы в последние её минуты!
У леди Марии слишком горячие руки сейчас. А её лицо ужасно бледно и покрыто испариной. Она пытается улыбнуться, потому что в глубине души всё прекрасно понимает — Киндеирн не придёт с ней попрощаться. Она всегда была очень умна, и даже в последние дни её жизни — врач говорит, что скоро герцогиня уже не сможет бороться со смертью — разум не покидал её. Она прекрасно всё понимает, но, должно быть, ещё надеется, что муж хоть немного её любит.
Взгляд герцогини такой же осмысленный, как и прежде. И пусть дышит она тяжело, леди Мария изо всех сил старается казаться как можно более спокойной. Старается не бояться всё приближающейся к ней смерти. И ей почти удаётся убедить сына в том, что она совсем не боится умирать. Она старается не отпускать пальцы Мира, а её руки дрожат… И в глазах порой проскальзывает страх, который она так старается запрятать поглубже.
— Будь хорошим мальчиком, Драхомир, — едва слышно шепчет леди Мария. — Поступай по совести и никому не делай зла…
Эти слова слишком похожи на прощание, чтобы Драхомир посмел что-то возразить ей. Да и есть ли смысл возражать? Мир сам очень сильно хотел бы быть таким же сильным, как отец или мать. Но он чувствовал себя куда слабее, чем ему бы хотелось. Он мог скрывать свои чувства, когда это было необходимо, но… Он чувствовал, не разучился абстрагироваться от своих эмоций, как это, должно быть, пристало аристократу. Драхомир Фольмар чувствовал вину. Постоянно. За каждый свой поступок, каким бы он не был. Если не перед матерью, то перед отцом. Если не перед отцом, то перед Гарольдом. Он всегда будет в чём-то виноват. За всю свою жизнь Драхомир не помнит, чтобы три самых важных человека в его жизни хотя бы раз соглашались друг с другом…
Она сжимает его руку так сильно, насколько только способна это сделать. Она пытается держаться, казаться спокойной и сильной, но Драхомир уже прекрасно понимает, что всё совершенно ужасно. Что не будет больше той жизни, к которой он привык. Что он никогда больше не увидит её улыбки, не услышит её советов или похвалу, никогда не сможет рассказать ей о своих успехах…
Леди Мария умирает… И этот факт Мир сумел осознать далеко не сразу. Каждый новый день может стать для этой женщины последним. С каждым днём герцогине становилось только хуже. И сейчас, когда голос её так слаб, когда пальцы её едва слушаются, но всё-таки пытаются сжать его руку, Драхомир понимает, что всё — сегодня-завтра её жизнь оборвётся. Всё закончится. Всё. Закончится целый период в его жизни, в который он был счастлив. Его жизнь станет совершенно иной. Мир совершенно не может представить — какой именно. И от этого ему страшно.
Фольмар прижимается губами к её руке. Это всё, что он может сделать. Его глаза остаются сухими, но он не может произнести ни слова, как ни пытается. А ведь, пожалуй, стоило сказать хоть что-нибудь, чтобы утешить её напоследок, чтобы успокоить… Но Драхомир не может что-либо сказать. Он лишь кивает в сторону письма и смотрит на Нэнни, чтобы та доставила письмо его отцу…
За всю её болезнь Киндеирн Астарн ни разу не навестил её.
Драхомир очень надеется, что его отец успеет одуматься до того, как леди Мария отойдёт в иной мир.
***
