Не знаю, способен ли я на любовь, но если да, то мое чувство к Миа было больше всего похоже на любовь. Мне нравилось быть таким, каким я становился, когда она смотрела на меня. Я хотел, чтобы она была моей сестрой. Хотел быть ее братом, и не только ради семьи, которая живет в роскошном особняке и ездит в отпуск на Барбадос. Не потому, что Дэнни никогда не приходилось ложиться спать голодным, получать оплеухи и выслушивать, что он ни на что не годен, а потому что…
– Дэнни?
Я резко поднял голову: Патрик – в одних пижамных штанах, взлохмаченный – вошел в игровую.
– Привет, – сказал я, взял пульт и поставил видео на паузу. Как я теперь буду объясняться? Это ведь должно выглядеть чертовски подозрительно, да еще в такое время.
– Не спится? – спросил он, садясь рядом.
Я покачал головой.
– Я тебя разбудил?
– Нет, я просто хотел чего-нибудь перекусить и услышал телевизор. – Он взглянул на экран. – Что за видео?
Он, кажется, не находил ничего странного в том, что я среди ночи смотрю старые семейные записи – может, просто слишком сонный был и не вдумывался, – и сердце у меня начало понемногу возвращаться в нормальный ритм.
– Э-э-э… спектакль Лекс, – сказал я.
– А, точно. – Он улыбнулся, взял у меня пульт и запустил видео снова. На экране парковка школы Калабасаса сменилась полутемным зрительным залом, где можно было разглядеть только красный занавес, подсвеченный огнями рампы. Патрик перемотал вперед. – В первом акте ее нет. Ты про это что-нибудь помнишь?
– Скорее нет, – сказал я.
Он нажал на пуск, когда сменились декорации. Лекс стояла на сцене в белом платье, волосы локонами обрамляли лицо, смягчая острый подбородок и скулы. Она была по-прежнему болезненно худая, такая хрупкая на вид, что непонятно было, как на ногах держится, но она улыбалась, и улыбка казалась искренней. И голос у нее был чистый и звонкий, когда она говорила свой текст, бегала по сцене, смеялась и флиртовала – уверенная, дерзкая, совсем непохожая на ту Лекс, которую я знал.
– Хорошо играет, – сказал я.
Патрик промычал что-то неопределенное.
– А она когда-нибудь пыталась заниматься этим всерьез? – спросил я.
Он пожал плечами.
– Давно еще. Снялась пару раз в рекламе.
А потом, значит, бросила. Может быть, из-за Дэнни. Потерять одного за другим отца и брата – это было, должно быть, очень тяжело для такой чувствительной девушки. Боже мой, до чего же я завидовал Дэнни – его ведь так любили, так скучали по нему. Воздух из кондиционера, холодивший кожу, вдруг сделался колючим ветром метели, той, что мела много лет назад, и я поежился. По тому, кем я был тогда, скучать некому.
– Эй, – тихо сказал Патрик. – Все хорошо?
У меня комок застрял в горле. Я не хотел, чтобы у меня все это забрали. Не только потому, что тогда я окажусь снова на улице, или в приюте, или в тюрьме. Не только потому, что эта жизнь была такой легкой, и не потому, что в ней мне больше никогда не пришлось бы быть самим собой. А потому что, каким бы невероятным это ни казалось, мне стало уже совсем не плевать на этих людей, и я чувствовал, что им на меня тоже не плевать. Мне не хотелось это терять.
Я больно закусил губу.
– Дэнни?
Патрик положил мне на плечо теплую ладонь, и я больше не мог сдерживаться.
– Мне страшно, – тихо сказал я.
Он обнял меня, крепко прижал к себе, и меня немного отпустило.
– Я знаю, – сказал он. Стал гладить меня по спине – вверх-вниз. Мой брат. – Я знаю.
Назавтра мы с Патриком почти весь день просидели в столовой, репетируя мой рассказ для ФБР. Патрик сказал, что не хочет никаких неожиданностей. Что мне будет легче, если я буду знать, чего ждать, и чем точнее будет мой рассказ, тем вероятнее, что ФБР сумеет поймать тех, кто это сделал.
– Я шел и катил рядом велосипед: цепь соскочила, а я не умел ставить ее на место, – говорил я. – Я повел его домой, к моему брату Патрику – он-то точно умеет. Белый фургон…
– Тут я тебя прерву, Дэнни, – сказал Патрик. – Это звучит очень похоже на то, как ты в первый раз рассказывал нам с Лекс, что случилось. Я не сомневаюсь, что ты миллион раз прокручивал эти события у себя в голове, и в этом все дело, но в ФБР тебя попросят рассказать эту историю не один раз. Если твой рассказ покажется им заученным и отрепетированным, боюсь, как бы они не сделали неверных выводов.
– Верно, – сказал я, и сердце у меня подскочило к горлу. Вот черт. И как я сам об этом не подумал? – Я… наверное, я рассказываю одними и теми же словами, потому что так легче, понимаешь? Так меньше думаешь… о том, что они со мной… делали.
– Я вполне понимаю, – торопливо заверил он.
Мы с Патриком стали снова репетировать мой рассказ, и я старался рассказывать по-другому, не так, как затвердил у себя в голове. Патрик комментировал, задавал вопросы, и, хотя наверняка не подозревал об этом, помог мне оживить рассказ деталями и заткнуть дыры в сюжете.
