Все притворное дружелюбие тут же испарилось.
– Ни хрена себе шуточки! – сказала Лекс.
Патрик предостерегающе тронул ее за руку.
– Я останусь с братом, агент Моралес.
– Мистер Макконнелл, нет никакой необходимости…
– Прошу прощения, – перебил Патрик, – но я адвокат Дэнни и его официальный опекун, так что не пора ли прекратить бессмысленный треп и перейти к делу?
Улыбка у Моралес была натянутая, но не обескураженная.
– Вы правы. Разумеется, вы можете остаться, мистер Макконнелл. Мисс Макконнелл, вы можете подождать в приемной.
– Я никуда не пойду, – сказала Лекс.
– К сожалению, я вынуждена настаивать.
– Нет!
– Лекси. – Патрик схватил Лекс за руку и оттащил ее в угол комнаты. Там они быстро и тихо обменялись парой слов. Не знаю, что он ей сказал, но это ее усмирило. Она вынула руку из его ладони, поцеловала меня в макушку и вышла из кабинета.
Остальные уселись за стол – мы с Патриком по одну сторону, Моралес с Линчем по другую, – и Линч включил диктофон. Начал он с нескольких простых вводных вопросов, чтобы меня разговорить. Вначале я удивился, почему вопросы задает он – явно же Моралес тут главная, – но быстро сообразил, что к чему. Моралес хотела оставить расспросы ему, чтобы самой сосредоточиться на наблюдении. Она откинулась на спинку кресла с тщательно отработанным расслабленным видом, но глаза ее выдавали. От них ничего не ускользало, они перебегали с Патрика на меня и обратно, пока я отвечал на вопросы агента Линча, и я все время думал о том, что она уже успела разглядеть.
– Итак, Дэнни, если ты готов, – сказал Линч, – я хотел бы перейти к тому дню, когда тебя похитили.
Я глубоко вздохнул и оглянулся на Патрика. Тот кивнул и сжал мне плечо. Моралес наблюдала за нами.
– Я готов, – сказал я.
– Отлично, – сказал Линч. – Просто расскажи все, что помнишь. Не торопись.
Я сглотнул раз, другой, затем откашлялся. Добавив немного дрожи в голосе, начал:
– Я пошел покататься на велосипеде…
Я рассказывал так, как отрепетировал вчера с Патриком, стараясь не повторять слово в слово. Рассказал о белом фургоне, возникшем непонятно откуда, о потайном отсеке в восемнадцатиколесном трейлере, о трудном пути через канадскую границу. Все слушали молча. Ложь, стоило ей вырваться изо рта, сразу же начала набирать разгон, и скоро я поймал себя на том, что наклоняюсь ближе к диктофону. Заметив это, я незаметно подался назад и сгорбил плечи.
– Ехали долго, – говорил я. – Иногда они останавливали трейлер где-нибудь в пустынном месте и вытаскивали нас, чтобы дать нам отлить или попить чего-нибудь. Потом снова засовывали нас в трейлер, и мы ехали дальше.
– Не помнишь, как долго это продолжалось? – спросил Линч.
– Точно не знаю, – сказал я. – Может, дня два-три.
Я все глубже погружался в свою ложь. Не настолько, чтобы забыть обо всем окружающем, – я следил за реакциями Линча и Моралес, чтобы подправить где-то свою историю при необходимости, – но перед глазами у меня ложь проступала поверх реальности, как на дважды отснятой пленке. Темная дорога, освещенная лишь фарами трейлера, от которых мои глаза, уже привыкшие к темноте потайного отсека, слезились и жмурились, когда кто-то с грубыми руками и с лицом, наполовину скрытым банданой, толкал меня к дереву, чтобы я отлил. Я еле держался на ногах – они ослабели и подкашивались от страха, от голода и от долгих часов неподвижности. Вонь в отсеке, куда меня после этого втолкнули снова, – я уже не сопротивлялся, понимая, что бороться бесполезно. Быстрый взгляд в глаза перепуганной девочки с веснушками и светло-рыжеватыми волосами, – тепло ее тела было моим единственным утешением, когда мы снова тронулись, и дверь с лязгом захлопнулась, отрезав нас от света.
Линч все время моргал. Патрик сидел рядом, как каменный. Моралес смотрела на Патрика.
Мне стало казаться, что эта дорога никогда не кончится. Как будто весь остальной мир исчез, и снаружи не осталось никого и ничего, только трейлер и дорога. Мы никогда не останавливались днем, поэтому дня тоже не стало. Мне начало казаться, что весь мир погрузился в темноту.
Потом мы снова остановились, и на этот раз что-то было не так. Не знаю, почему, но мы все это почувствовали. Я понял это по тому, как напряглись остальные маленькие тела в отсеке, по их изменившемуся дыханию. Снаружи слышались голоса, приглушенные разделявшей нас металлической стеной, но явно повышенные. Сердце у меня бешено заколотилось. Я был уверен, что это полиция, что нас сейчас спасут. Но, когда дверь открылась, за ней опять стоял один из тех мужчин в банданах, тот, у которого был шрам через правую бровь. Вот и все. В этот момент я понял, что главная опасность для меня – это надежда.
Линч уже отвернул голову и смотрел в стену. Я его расстроил. Он быстро пришел в себя и сделал храброе лицо, но моя история его проняла. А вот Моралес не казалась растроганной. Выражение ее лица ни разу не изменилось за все время, что я говорил.
