Человек в бандане снова завязал мне глаза перед тем, как выволочь меня из трейлера. Я почувствовал что-то теплое на лице и догадался, что это солнце, но тут он снова увел меня в тень. Ноги стояли на чем-то твердом: значит, я в помещении. Мы спустились по лестнице на один пролет, и вокруг стало холоднее. Меня окружал запах сырости и гнили, как от преющих листьев – бурых, трухлявых. Я представил себе стены, по которым стекает зловонная вода, мох, пробивающийся сквозь половицы, липкую слизь, сочащуюся из трещин. Тот человек втолкнул меня в маленькую комнатку, скорее камеру, без единого окна, без света, без ничего, кроме тонкого пенного матраса на полу, скомканного одеяла поверх него и ведра в углу. Он запер меня там и больше не приходил. Я свернулся в клубок на матрасе, натянул одеяло на голову, закрыв лицо, и молил Бога, с трудом вспоминая слова, оставшиеся в памяти после редких посещений воскресной школы, о том, чтобы проснуться дома, в своей постели, со своей семьей.
Патрик шевельнулся рядом. Я повернулся к нему и сообразил, что, увлекшись визуализацией своей лжи и одновременным наблюдением за Линчем и Моралес, совсем не обращал на него внимания. Он сидел, опустив глаза вниз, в стол, и часто моргал. Я почувствовал, как внутри что-то резко до тошноты скрутило чувством вины. Я ведь совсем не подумал о том, каково ему будет слушать все это. Правда, вчера мы уже раз сто прогнали эту историю, но теперь я по ходу дела расцвечивал ее новыми деталями, и каждая была для него новым ударом.
– С вами все в порядке, мистер Макконнелл? – спросил агент Линч.
– Может быть, вам лучше выйти пока, – прибавила Моралес.
Патрик покачал головой и сделал глоток из стакана с водой, который налил ему агент Линч.
– Все в порядке. Можно продолжать.
– Вы уверены? – спросила Моралес. – Мы вполне могли бы…
Лицо Патрика было словно высечено из мрамора.
– Все в порядке.
– Хорошо, – сказала наконец Моралес. – Дэнни, продолжай, если готов.
Я стал рассказывать, как мы уговорились. Больше ничего не приукрашивал. Рассказал, как меня держали в этой комнате одного много дней, как изредка дверь отворялась, и кто-то просовывал внутрь немного еды или воды или забирал ведро, чтобы опорожнить. Иногда приходил какой-то человек и спрашивал, как меня зовут. Я отвечал: «Дэнни», – и тогда он меня бил. «Так как тебя зовут?» – спрашивал он снова. «Дэнни», – отвечал я. С вызовом. С дрожащими губами, но с поднятой головой. Тогда меня снова били и оставляли без еды на несколько дней. Так повторялось снова и снова, и в конце концов на теле у меня не осталось живого места, где не было бы затянувшихся и вновь, в пятый или шестой раз, открывшихся ран. После третьего избиения я перестал называть свое имя. После двенадцатого я уже и сам не мог его вспомнить.
И вот тогда, когда они меня сломали… Только тогда все и началось по-настоящему.
Моралес наклонилась вперед в кресле, сцепив пальцы перед собой на столе.
– Однажды тот, что всегда спрашивал, как меня зовут, привел с собой еще одного, – рассказывал я. – Этот был другой. Одет чище. По виду важный такой. Он спросил, как меня зовут, я ответил, что не знаю, и это была правда. Он сказал, что теперь меня будут звать J – Джей. Нам всем дали такие имена – просто по одной букве алфавита. Он спросил, откуда я, и я сказал – из этой комнаты. Больше я почти ничего не помнил. Наверное… наверное, слишком больно было вспоминать, понимаете? Вот я и забыл. Мне было легче думать, что я родился здесь, в этой комнате, и никогда не знал ничего другого. Я помню, что тот человек улыбнулся, когда это услышал.
Агент Линч бросил взгляд на Моралес. Она кивнула – так неуловимо, будто даже не головой, а одними глазами.
– Мы к этому еще вернемся, Дэнни, – сказал Линч. – А теперь, если можешь, расскажи, что было дальше. Или тебе сначала надо отдохнуть?
Я покачал головой.
– Я лучше сразу, – сказал я, и это была правда. Врать, заставляя себя верить в собственную ложь, чтобы она звучала убедительно для слушателей, – это тоже даром не проходит.
– Конечно. Продолжай.
– Они забрали меня из моей комнаты и дали помыться под душем, – сказал я. – Это был всего второй или третий раз за все время. Одели меня в новую одежду, и чистый мужчина посадил меня в машину и куда-то повез. Он уже не завязывал мне глаза, не связывал руки, ничего такого. Наверное, знал, что я не убегу. – Я притворился, что голос у меня сорвался, хотя особенно притворяться и не пришлось. В хорошей лжи всегда есть доля правды, а я знал, каково это – быть маленьким, запуганным и знать, что спасения нет. – Он увез меня в другой дом, в каком-то пустынном месте. Там были и другие дети. Там мы жили, когда нас… не использовали где-нибудь еще.
Я рассказывал, начиная ощущать неприятную пустоту в животе. О том, как мне рассказали, что я должен буду делать. О том, что делали со мной, если я отказывался. О том, как страшно было, когда я наконец согласился, и насколько хуже стало потом.
