— Я своим дала полную волю в Берлине. Был период бесконечных рейвов и баров. Сначала от этого визжала, вау, такие эмоции. Незнакомый город, огни, классная музыка, алкоголь, свобода, нет никакого контроля. Первый бар, второй, третий...Выходные за выходными. Новый рейв, новые знакомые, старые знакомые. А потом все это становится похожим на разноцветное пятно, потому что ничего не можешь понять и вспомнить. Постоянно голова болит.
— Но не жалеешь?
— Скорее нет, чем да. Представляешь, мы однажды были на рейве в поезде, — залилась смехом Аннабелль, — господи, как это звучит.
— В смысле? Поезд едет, а вы танцуете? Там же и без этого все трясутся, — подхватил волну смеха Ронан.
— Да, там на станциях заходят новые люди. И вы катаетесь. Такое только в Германии могли придумать.
— Я там никогда не был. Зато некоторые штаты объездил вдоль и поперек. В Лос-Анджелесе мне вообще не нравилось, в Калифорнии в целом. Весь день может стоять жара, а ночью становится сильно холодно.
— А ты тусовался со знаменитостями? — спросила Аннабелль.
— Было такое, но мы, скорее, сталкивались в одной тусовке. Я тоже пошел в разгул. Маме стыдно стало в глаза смотреть, — улыбнулся Воттерс-Кляйн, — особенно после некоторых фотографий, на которых шампанским обливался и с девочками кутил.
— Это же пиар-ход?
— Частично. Захотел попробовать, раз возможности появились.
— Не понравилось?
— Если бы понравилось, я бы стал музыкантом, женился на какой-нибудь порноактрисе и умер от передоза героином..
— В двадцать семь?*
— В двадцать семь. Мне тридцать, так что, далеко ушел. Белль, пока не забыл. У тебя ведь есть фотографии? В том альбоме. Покажешь?
Аннабелль сразу поняла, о чем спросил Ронан. О каком альбоме. Она хранила его в коробке воспоминаний. Когда они с Адамом расстались в последний раз, девушка придумала завести коробку, в которой хранила все осязаемые вещи, связанные с ним. Главное – альбом. Они заполняли его вместе фотографиями с полароида. Адам подарил ей Полароид. Как бы горько и обидно Аннабелль не становилось, она не могла избавиться от фотографий и других ценностей, потому что ничего, кроме воспоминаний, ее с ним не связывало. Больше не связывало.
— Сначала злишься и устраиваешь скандал из-за него, теперь просишь показать, — положив альбом на кровать, сказала девушка.
— Я извинился. Вспыльчивым стал, но я езжу к психологу. В прошлый раз я уехал, ночевал в отеле и созванивался с ней, — признался Ронан.
— Я на тебя не обижаюсь. Все хорошо. Вот, смотри, фотки.
И Аннабелль показала. Несколько десятков кадров, на которых уместилась жизнь в Берлине с Адамом. Она почти никогда не фотографировалась, зато фотографировала других людей – мимолетных знакомых и друзей, случайных прохожих, но больше всего Клэмана. Когда-то давно Аннабелль услышала дурацкую цитату в каком-то фильме: «Люди фотографируют больше всего то, что боятся потерять». Так оно и было.
— Да, Берлин тебя поменял, — сказал Ронан, улыбаясь, — такая панкушка.
— Ну...В восемнадцать лет точно не знала, кто я и кем хочу стать, — ответила Аннабелль, — думаю, просто хотела быть заметной. Или просто хотела, чтобы меня кто-нибудь любил.
— Ничего себе. Кто-нибудь любил...
— О, никогда не думала, что все так обернётся, что мы уедем, что мы расстанемся, что превращусь в...— осеклась девушка. — И что буду бежать от человека, который меня так грел.
— Грел?
— Да это метафора. Я ведь могла придти к нему в любой момент, остаться. И к чему мы пришли в конце? Ужас.
— Ты о нем так говоришь, — сказал Ронан, — несмотря ни на что. Твои слова и картина резонируют.
— Как? — обернулась к мужчине Аннабелль.
Ронан присел на диван.
— С теплом.
— Ронан...Ну, а что же? Мне тут в истерике биться?
— Да ладно, это мои проблемы уже. Ты придумала название картине?
Аннабелль совершенно не понравился понурый вид Воттерсп-Кляйна. Неужели, он мог ревновать? Неужели, умел? Неужели, не знал, что он гораздо адекватнее и лучше, чем Адам?
— «По кривой дороге», — сказала Аннабелль.
— Интересно звучит. Так значит, все-таки жалеешь о том, что уехала? — насел на девушку Ронан.
Казалось, в тот момент она стала слышать, как бьется сердце. Так громко оно билось, так быстро.
— Не знаю, Рон. Отношения с Адамом – это моя большая боль.
— И ты снова возвращалась к нему. И вещи хранишь. Я тебя не понимаю и, видимо, никогда не пойму.
Аннабелль вздохнула.
— Знаешь, ненавижу громкие слова или какие-то фразочки из сериалов. Но я давным-давно услышала такую: «Полюбить человека искренне можно только, если любишь и его боль тоже». Это значит, что любовь – это принятие. Пока ты не принимаешь мою боль, ты не принимаешь меня, а значит, не любишь.
— Правда считаешь, я тебя не люблю?
— Я не знаю, — пожала плечами Аннабелль, — я вижу как ты обо мне заботишься.
— И?
— И может испытываешь ко мне симпатию?
— Симпатию? Аннабелль? — развел руками Ронан. — Серьезно?
— Давай только ругаться не будем, ладно?
