– Еще как имело! – подтверждает одно из самых прекрасных потусторонних явлений, источник невозможного черного света, теплое сердце сияющей тьмы, и подходит ко мне так близко, что с этого расстояния видится совершенно как взаправдашний человек.
Он говорит:
– Пальто у меня вполне настоящее, у тебя вроде тоже, а скамейки сегодня такие мокрые, что с тем же успехом можно сидеть прямо в реке. Хочешь, пошли пройдемся. Очень я эту набережную люблю. Она покладистая, как мало кто в этом суровом мире. Когда надо куда-то быстро прийти, короткая. И почти бесконечная, если хочется просто бесцельно брести.
Я молча киваю. И думаю: за тобой хоть на край света. Я при всякой встрече так думаю. Все-таки совершенно гипнотически на меня действует эта счастливая невыносимая тьма. И ее, предположим, персонификация, или как это следует называть. Короче, этот, будем считать, что чувак, широкоплечий, с седыми висками, который когда-то был ангелом смерти, а потом перестал.
Я так понял, глядя на всех, кто меня сейчас окружает, главная фишка в том, что кем бы ты ни родился, пусть даже каким-нибудь суперкрутым немыслимым абсолютом, обязательно надо время от времени становиться чем-то принципиально иным. Потому – ну, это я сейчас своей дурацкой башкой так думаю, не удивлюсь, если на самом деле все гораздо сложней, а может, наоборот, еще проще – что именно в ходе череды превращений можно нащупать в себе ядро, сердцевину, которая, хоть и подвержена изменениям, неизменно остается собой – тобой. С моей, пока еще вполне человеческой точки зрения, так развивается навык бессмертия, а как оно происходит у изначально бессмертных существ, понятия не имею. Но, наблюдая, к примеру, за Нёхиси или за Бездной Эной, подозреваю, что для них это, в первую очередь, зашибись какая увлекательная игра.
Мы идем по набережной реки Нерис, разделившей город на две неравные части, Левый берег и Правый. Видимо по случаю нашей прогулки ветер утих, дождь прекратился, и зимняя ночь стала такой упоительно теплой, словно вот-вот наступит апрель.
– Рядом с тобой мне становится так легко, что это необычное для меня состояние, наверное, можно назвать словом «отпуск», – говорит Гест. – Я совсем не уверен, что отпуска мне сейчас положены, поэтому не гоняюсь за тобой по городу каждый день. Но всякой случайной встрече не представляешь, как рад.
На этом месте, наверное, надо бы мне признаться, что наша встреча совсем не случайная. Я ее всем сердцем желал, а в нашем городе это самый надежный способ назначить свидание – договоренность можно нарушить, а сопротивляться невидимому течению, которое просто выносит тебя навстречу тому, кто соскучился – ну, никак. И дело не в том, что лично я тут – штатное мистическое явление. Здесь у многих, включая совершенно обычных людей, получается так.
Но все это Гест, конечно, и без меня знает. Смысла нет объяснять.
– Рядом с тобой так легко, потому что ты даешь мне надежду, – говорит он.
И вот на этом месте я перестаю его понимать. Потому что я и правда самим фактом своего непростого существования даю надежду – не всем подряд, а очень немногим, примерно таким же психам, каким когда-то был сам. Тем, кому кроме утилитарной реальности, выданной в повседневных бытовых ощущениях, обязательно надо дополнительных высших смыслов. Желательно, невыразимых. Да побольше. А если сердце тяжести этих смыслов не выдержит – ну, само виновато, пусть разрывается на здоровье, нормальная цена.
Но ему-то зачем такая надежда? Тому, кто сам – высший смысл?
– Оно же как получается, – безмятежно говорит бывший ангел смерти, а теперь то ли ангел-специалист широкого профиля, то ли вовсе не пойми что. – Эта реальность, положа руку на сердце, довольно страшное место. И вовсе не потому, что здесь сознание подвергается грубому воздействию крайне жесткой материи – как раз это на определенном этапе развития может дать прекрасный эффект. Но при таком коротком сроке человеческой жизни и обилии разнообразных хищных существ, которые питаются, в лучшем случае, здешней болью и скорбью, а в худшем, самим сознанием, переваривая его до полного небытия, говорить о прекрасном эффекте – ну, можно, конечно. Но только потому, что всякое страдающее существо нуждается в утешении. А так-то шансов, будем честны, исчезающе мало. Да почти нет. Я здесь как раз затем, чтобы уменьшать количество боли и число хищных тварей. И одновременно ясно осознавать, что мои усилия тщетны, все так запущено, что ничего не исправишь. Но, разумеется, все равно по мере возможности – и сверх всякой меры! – исправлять.
– Хренассе, – наконец выдыхаю я. Потому что, с одной стороны, всегда примерно так и представлял себе положение. Но с другой-то, втайне надеялся, что все не настолько страшно, просто я, по сложившейся за долгие годы непростой человеческой жизни привычке, слишком мрачный дурак.
