– Для меня самого это прекрасная рабочая ситуация, – говорит Гест. – Когда-то я был силой, прерывающей жизнь, а теперь ее защищаю. То есть делаю нечто настолько прежде для меня невозможное, что такое изменение моей сути и участи без натяжек можно назвать подлинным чудом. А Вселенной и всем нам, ее составляющим, чудеса нужны, как дыхание; чудо и есть дыхание бытия. Самое трудное в моем нынешнем положении – испытание тщетностью. Я почти всегда ясно вижу тщетность своих трудов. На самом деле это испытание мне полезно. Но полезное, сам знаешь, не всегда выносимо.
– Факт, – подтверждаю я. И повторяю, потому что молчать невозможно, а сказать мне пока особенно нечего: – Факт.
– Поэтому рядом с тобой мне становится так легко, – лучезарно улыбается Гест. – Какая может быть тщетность, когда ты вполне обычным человеком родился, а стал вот таким, даже с моей точки зрения, удивительным существом. Это какой же должен быть голод по духу и какая неукротимая воля, чтобы принудить судьбу сделать такое с тобой! Я, конечно, и раньше знал, что бывают такие люди, сам не раз подобных встречал. Но от теоретических знаний мне никогда не становится легче. Для меня существует только то, что я вот прямо сейчас вижу и чувствую. Людям часто бывает достаточно просто помнить и думать, но для меня мысли и память – сугубо служебные функции. Помогают оперировать информацией, а больше не дают ни черта.
Я молча киваю, дескать, понятно. Оно и правда понятно, что тут не понимать.
– Так что ты – живое опровержение тщетности, – заключает Гест. – Но это даже не главное. Я сказал, что ты даешь мне надежду. И другие, кого я встречал. То, что вы делаете со своей жизнью – драгоценный вклад в общую человеческую судьбу. Всякий раз, когда человек, алчущий невозможного для него высшего смысла, выходит за собственные пределы, в некоем тайном месте, где создаются общие судьбы разных миров, напротив строки «человечество» появляется очередная пометка: «бывают способны на вот такое», «иногда могут вот так». Когда наберется некоторое критическое число подобных пометок – сам не знаю, сколько их еще надо собрать для достижения результата – дюжину? Тысячу? Миллион? Короче, когда и если оно наберется, все человечество станет чем-то совсем другим. Управлять здешними судьбами будут совершенно иные законы. И свойства материи станут иными. И хищные твари утратят природное право, а значит и техническую возможность здесь привольно пастись. Звучит, понимаю, довольно наивно, но я сейчас пытаюсь объяснять очень сложные вещи на максимально неподходящем для подобных бесед языке.
– Да ну, нормально звучит, – говорю я и сам удивляюсь, какой у меня странный голос. Как будто я от долгого молчания охрип.
И добавляю, потому что, ну правда, не знаю, чем еще можно ответить на его откровенность; не ответить – не вариант:
– Я сегодня очень хотел тебя встретить, чтобы расспросить о том, что бывает с людьми после смерти; на самом деле, только про одного человека, про деда своего. Так, знаешь, странно – быть тем, кем я стал, а самых важных вещей все равно не знать, только догадываться; впрочем, скорее, просто воображать. Так вот, я не стану расспрашивать. Лучше буду и дальше хотеть. Может, тогда начнем чаще случайно встречаться. Если уж так получилось, что тебе рядом со мной легко, пусть будет легко. Все-таки отпуск – великое дело. Как выдох. Нельзя же только бесконечно вдыхать.
– Да можно, конечно. Все можно, – беспечно улыбается Гест. – Но за предложение спасибо. Я его принимаю. Хоти.
На встречу он бессовестно опоздал. Не на пять минут, а на целых двадцать. Будь это кто-то другой, Цвета бы так рассердилась, что, скорее всего, встала бы и ушла. Но на Эдо Ланга сердиться нельзя. Не то чтобы кто-нибудь запрещает, а просто технически невозможно. Все так о нем говорят; Цвета раньше не верила – как это, невозможно сердиться? Но на собственном горьком опыте уже не раз убеждалась, что это так.
Вот и сейчас он не просто вошел, а натурально ворвался в бар, сияющий, возбужденный, глаза вдвое больше положенного и сверкают, словно вставил себе вместо них фонари. Не человек, а – ну, просто явление. Поди рассердись на ветер или на фейерверк.
С порога, не извинившись за опоздание, выпалил:
– Ну что, заказала зеленое адище, как я говорил? Попробовала? И как?
– Жуть, – честно сказала Цвета. – Адище и есть. Нельзя такое наливать в живого нежного человека.
Она немного кривила душой, потому что коктейль ей понравился. Но все-таки слишком крепкий для неопытной путешественницы, которой предстоит возвращаться домой не просто на такси, или, предположим, троллейбусе, а с Другой Стороны на свет Маяка. Цвета уже трижды благополучно возвращалась, дважды с Эдгаром, а позавчера решилась пойти на свет Маяка одна, и нормально все получилось, но она пока не чувствовала уверенности, что будет получаться всегда.
– В нежного и правда не стоит, – согласился Эдо, падая на соседний табурет. – А нам с тобой в самый раз.
