– Ничего, привыкнешь, – утешил его Стефан. – К хорошему привыкнуть легко. Сам не заметишь, как иначе жить уже не захочется. И тогда начнется самое интересное.
– Самое интересное? Что?
– Охота за этим счастьем. За движением линий мира. За всем, что не может с тобой случиться, но все равно иногда случается. За чудом – тем, что в твоем понимании чудо. И за своей настоящей судьбой.
– А эта, что ли, не настоящая? – опешил Эдо. – Контрафакт?
Стефан одобрительно рассмеялся. Заверил его:
– Вполне настоящая. Просто не вся видна. Любая судьба в этом смысле похожа на айсберг, на виду только верхушка. А чтобы увидеть все целиком, надо научиться нырять. Ты, собственно, уже учишься, да так, что брызги летят. И щепки. И ты сам летишь кверх тормашками, роняя все, что окажется на пути. Причем то, что ты уронил, не падает, а тоже летит. И вот это мне особенно нравится. Легкая у тебя рука!
Слышать все это от начальника Граничной полиции, который сам – легенда и миф, было чертовски приятно. Но пока Эдо слушал, сияние мира как-то незаметно угасло. И движение остановилось. Пиво подействовало, как и было предсказано. Хмеля он не почувствовал, зато вокруг снова был нормальный привычный, удобный для жизни мир. Эдо вроде сам хотел, чтобы все встало на место, но теперь огорчился. Какое-то это место было не то.
– Говорю же, не заметишь, как иначе уже не захочется, – усмехнулся Стефан. – И не надо тебе иначе. Собственно, и не будет. Нет у тебя больше пути назад. Поэтому запиши-ка мой телефон. И звони, не стесняйся. Если будут вопросы и если, что хуже, их слишком долго не будет. И если соскучишься по линиям мира, потому что давно их не видел. И без всякого повода, просто так. Короче, как взбредет в голову. В любое время. Когда мне некстати, до меня хрен дозвонишься. Но ты везучий. Готов спорить, будешь иногда меня заставать.
Интересное у меня расписание, если посмотреть со стороны, – думала Эва. – Проснулась, оделась, пошла на работу, по дороге встретила четырех покойников, то есть еще не совсем покойников, а тех, кто в ближайшее время умрет, привычно расстроилась, что ничем не могу им помочь, для поднятия настроения свернула в ближайший двор, проводила самоубийцу, который повесился в угловой квартире примерно лет тридцать назад, убедилась, что с ним теперь все в порядке, нормально ушел, и побежала на встречу с представителями заказчика, ребрендинг, прости господи, обсуждать; выглядела, наверное, как полная дура, благодушно улыбалась в ответ на самые тупые придирки, просто потому, что эти дураки помирать в ближайшее время явно не собираются, такие живые, засранцы – приятно смотреть. В перерыве кофе с бывшим ангелом смерти, он же мой – как это правильно называется? коуч? куратор? приемная мама? – короче, вовремя гладит по голове; вернулась в офис, раскидала задания, а сама поскакала на Бернардинское кладбище, потому что ангел настоятельно посоветовал тут погулять. С учетом того, что в планах на сегодняшний вечер у меня масштабные галлюцинации, то есть ужин в заколдованном месте, где мои галлюцинации обычно сидят, получается совсем отлично, – думала Эва. – Даже жаль, что за мной никто круглосуточно не следит. Интересно, этот гипотетический наблюдатель сразу бы чокнулся? Или дождался бы нашего с Карой пятничного загула на изнанке реальности, и вот тогда уже все, кранты?
Думать об этом было весело и приятно, особенно если почаще напоминать себе: я это не сочинила! Факты и только факты. Это теперь и есть моя жизнь. Жизнь нелепой девочки Эвы, которая с раннего детства постоянно думала о человеческой смерти – почему она обычно такая ужасная, мучительная, унизительная? это нечестно! – и о том, как бы ее облегчить, если уж нельзя совсем отменить. Сочиняла разные ритуалы, представляла себя великой волшебницей, фантазировала, как всех спасет. Никому никогда не рассказывала, даже сестре и ближайшим подружкам, сама понимала, что прозвучит, как бред, но когда впервые в жизни оказалась рядом с умирающим, сразу представила, как будто держит его за руку, успокаивает, утешает и уводит в какую-то новую, невообразимую, ей самой непонятную жизнь. Сама тогда чуть не чокнулась от неожиданно ярких, ни на что не похожих ощущений, но списала на буйство воображения и твердо решила больше в эту игру никогда не играть. Но мало ли что решила. Коготок увяз, всей птичке пропасть – вот как это называется. Только наоборот, не-пропасть.
Сейчас невозможно поверить, что я – юная, глупая, по-человечески слабая, сама считавшая себя чокнутой фантазеркой и больше всего на свете боявшаяся, что про мои фантазии кто-нибудь может узнать – все равно устояла и шаг за шагом пришла в невозможное, восхитительное здесь-и-сейчас, – думала Эва, пока шла по Бернардинскому кладбищу. – И теперь я стала такая. И жизнь у меня такая. Твою ж мать.
Ей хотелось вопить от радости и прыгать на одной ножке. Вопить не стала, но попрыгать попрыгала, благо никто не видит, других охотников гулять по Бернардинскому кладбищу в промозглых декабрьских сумерках нет.
