Разве что тогда, в последний раз, уже в плену у ташайцев, Ноэми наконец-то увидела отца искренним, пусть даже при этом — растерянным и смертельно напуганным. Но этого точно не хватило, чтобы Ноэми могла сказать, будто бы она действительно знала отца многим лучше, чем ближайших соседей.
Единственным же человеком, с которым у Ноэми сложились более-менее доверительные отношения, был сын главы общины, Шарль. Тот оказался достаточно своенравным, чтобы, невзирая на раздражение своего отца, продолжать общаться с дочерью изгоя-Бернара. И весьма упрямым в попытках завоевать внимание Ноэми.
Она же сперва воротила нос от болтливого мальчишки на год её младше. Но его безусловное восхищение льстило ей, а чуть позже Ноэми поняла, что у них с Шарлем не так мало общего. И, как бы там ни было, он стал единственным, кого Ноэми могла с уверенностью назвать своим другом… Вот только теперь она увидела Шарля выпотрошенным и распяленным на воротах.
И рванулась к нему, так и не успев понять, откуда мгновением позже появились выросшие прямо из-под земли языки чёрного пламени, и почему её бесцеремонно сшибли с ног.
Следующие несколько минут стали чуть ли не самыми кошмарными в её недолгой жизни. Видеть Рихо Агилара лежащим без движения оказалось куда более ужасным, чем убегать от кровожадных дикарей или наблюдать за стычкой тех с Гончими… Пусть даже Ноэми понятия не имела, отчего мысль о смерти докучливого церковника заставляла позорные всхлипы срываться с губ.
Но когда Рихо очнулся, впервые за эти дни почувствовала минутное облегчение — даже несмотря на жуткую гибель Шарля и неизвестность поджидавшую их в поселении.
Впрочем, облегчение очень скоро сменилось новой тревогой за Рихо, который, как ни пытался это скрыть, не особенно уверенно держался на ногах. А после — и возмущением, когда всё тот же чёртов тиррский пёс вздумал толковать с ней, словно с пятилетней. «Смотри под ноги!» — надо же, нашёл неразумное дитя! Как будто Ноэми не успела всего несколько дней назад сбежать от своих мучителей и не выживала в местных дебрях самостоятельно, пока не наткнулась на Гончих!..
Правда, злилась на Рихо она недолго. Когда они наконец-то ступили за ограду поселения, это чувство совершенно померкло перед ненавистью к ташайцам. Ибо кто ещё, кроме проклятых змеепоклонников мог учинить чудовищную резню, последствия которой предстали перед ними?..
Ноэми шла следом за Рихо от дома к дому, и всё, на что у неё хватало сил — это повторять имена увиденных соседей и знакомых. Тех, которых, уходя с отцом к предгорьям, она оставляла занимавшимися обыденными делами, а увидела вновь — мёртвыми и изуродованными. И с невыносимой ясностью поняла, что, похоже, всё, что было ей близко и знакомо в этой жизни, просто перестало существовать. Пожалуй, только слова Рихо о странно малом числе трупов вселили в Ноэми хоть какую-то надежду, но подобное не слишком утешало.
А потом отряд Гончих добрался до центра поселения, где в ясную погоду отец Родольф частенько произносил проповеди, предпочитая свежий воздух духоте и тесноте общинного храма. И зрелище, представшее перед глазами Ноэми, разом выжгло в её душе все прежние чувства.
Ноэми не отрываясь глядела на расчленённые тела, ритуальные знаки и пышущую жаром тёмную прореху посреди этого безумия. Картина была воистину пугающей, но Ноэми лишь отметила это про себя — отстранённо и мимолётно.
Она больше не ощущала страха. Как и скорби или отчаянья — охватившие её злоба и ненависть оказались чересчур сильны, чтобы оставить место чему-то ещё. Они огненной волной растекались в её крови, а в висках между тем билось и билось: «Мерзость!.. То, что сотворено здесь — мерзость и зло! Худшее зло пред ликом Создателя! Не имеющее права существовать в мире, дарованном Им людскому роду!.. Должное быть уничтоженным!.. Сейчас! Немедленно!» — слишком яростно и неудержимо, чтобы Ноэми смогла сосредоточиться на том, откуда в голове вообще взялись такие мысли.
Изумление пришло краткой вспышкой, и тут же исчезло. Достаточно быстро, чтобы Ноэми не успела сосредоточиться, ужаснувшись собственной роли марионетки для чего-то неведомого и могущественного. Паника лишь отблеском скользнула по краешку её сознания и без следа канула в пылающее море гнева. А тот стал единственным чувством, которое овладело Ноэми, с предельной чёткостью понимавшей теперь, как именно нужно действовать.
Когда она протягивала руки вперёд, отпуская на волю собственную силу, каждая жилка в её теле подрагивала от предельного напряжения. Но вместе с ним к Ноэми пришёл и невероятный покой. На какой-то миг она предельно ясно поняла, что сейчас творит именно то, для чего появилась на свет. И ни одно из иных наслаждений не могло бы сравниться с подобной абсолютной безмятежностью.
Всё это длилось минуту, час, или, возможно, сутки — Ноэми совершенно потерялась во времени. А потом резко сменилось отвратительной слабостью — такой, что она не удержалась на ногах. Следом же пришло нечто худшее: боль, пронзившая ладони и волнами расходившаяся по телу, заставляя тошноту поступать к горлу.
