– И не подумаю. Ты прекрасно выглядишь. – Она набрала в грудь воздуха и слишком торопливо забормотала: – Мать не хотела меня отпускать. Карл погиб. Только на прошлой неделе похоронили. В него стреляли. Он выжил, но рана… аэроплан загорелся при падении, уже за линией фронта. Солдаты бежали к нему, но… – Она закрыла глаза не в силах продолжать.
– Жаль. Хороший был мальчик.
– Мальчик, да… мы еще в трауре. Мать сказала, что мне ехать неприлично. А отец – что отказаться от тебя, героя войны, было бы бесчестьем.
Блох невесело хохотнул:
– Твой отец на моей стороне?
– Да.
– И это он называл меня раньше деревенщиной? – Блох тогда только познакомился с Хильдой – два клуба туристов разбили лагеря на соседних пригорках прекрасным, бесконечным летом 1911 года. – Я потрясен!
– Война все изменила, – с болью сказала она. – Даже отца.
Блох кивнул.
– Как там, дома?
– Ну беднее, конечно. Нам не так плохо, потому что…
«Потому что твоя семья владеет большим магазином», – едва не договорил за нее Блох.
– А ты? Там ужасно, да? Я каждую неделю смотрю хронику.
«Какую хронику?» – удивился Блох. Он никогда не видел операторов государственных киностудий на передовой. Ходили слухи, что для них где-то разыгрывают сражения нанятые актеры: изображают чистенький, девственный цвет германского мужества, одерживающий победы над грязными французскими крысами и трусливыми британцами. Хроники, которые им показывали в резерве, мало походили на знакомую жизнь: на часы под обстрелом на нейтральной полосе и дни в бетонных бункерах, похожих на пещеры троглодитов.
– Эрнст?
– Извини.
Он опомнился, рывком вернувшись к действительности.
– Я спросила, как там? У тебя есть друзья? Товарищи?
Он помешал ложечкой в новой чашке кофе.
– Мой навод… – не хотелось объяснять ей, что такое наводчик. – Есть… трудно сказать.
– Ты побывал в бою? В письмах ничего не рассказывал.
– Не то чтобы в бою. Стычки бывали. Письма, ты же знаешь, просматривает цензура. Для безопасности.
– Я даже не знаю, где служил Карл. Он все описывал, как восхитителен полет. Какая радость парить в чистом небе. И еще атаки на аэростаты заграждения, волнение и ужасы схваток…
– Это другое дело, – перебил ее Блох.
Глядя из окопной грязи, трудно было не завидовать летчикам. Те не располагали тактическими сведениями, которые могли бы выдать в письмах. Зато им было что описывать – возвышенное, заслуживающее восхищения. В своем уголке войны Блох ничего возвышенного не видел.
Он вспомнил слова снайпера, вернувшегося с побывки: «Дома не понимают. Не могут понять. Кто не был в окопах, не поймет, каково это. Не стоит тратить слов».
– Я про войну на земле. Давай пройдемся. – Он вдруг встал, оставив на столике больше, чем следовало. – Подышим воздухом?
– Дождь идет, Эрнст.
– Маленький. У тебя зонт, у меня плащ.
– Если надо…
Риттмейстер взглянул на Блоха, потом на Хильду, и девушка, почувствовав его взгляд, оправила платье. Глаза офицера медленно, вбирая каждый дюйм, обводили ее фигуру. Траурный наряд не остудил его похоти.
Блох шагнул было к наглецу, но почувствовал на своем локте руку Хильды:
– Эрнст, прошу тебя! Что случилось?
Они быстро вышли из кафе и через площадь направились к ратуше.
– Эрнст, помедленнее, пожалуйста. Все ведь хорошо? Ты так напрягся. Как натянутая проволока.
«Какое же – хорошо? – чуть не вырвалось у него. – Ничего и никогда уже не будет хорошо».
– Конечно, все хорошо, раз ты здесь. Извини меня. Просто тот человек так на тебя посмотрел… я отвык от женщин, а теперь, когда ты здесь, не хочу тебя делить. Ни с кем.
– И не надо.
Он не удержался, выпалил то, о чем думал:
– Ты сможешь остаться? На ночь? Поужинали бы. Вместе. – Он сообразил, как это звучит. – То есть ты могла бы переночевать в женском общежитии, если такое найдется.
Она чуть заметно качнула головой.
– Я обещала вернуться. Им и так нелегко было отпустить меня одну. Я чуть ли не на Библии клялась, что не… мне так жаль…
– Понимаю. Я не должен был и спрашивать.
Он с трудом сдержал несправедливый гнев. А чего он ждал? Это ведь Хильда, а не шлюха из-под красного фонаря.
– Должен. Всегда говори то, что думаешь. Чего бы тебе сейчас хотелось, Эрнст?
Он поразмыслил немного, вытер брызги дождя с лица.
– Пройтись. Молча. Без вопросов. Потом поужинать, просто глядя на тебя. И посадить на поезд. А потом можешь, если хочешь, забыть обо мне.
– Эрнст?..
Он приложил палец к ее губам.
– Без вопросов.
– С одним условием.
– С каким?
– Иди ко мне под зонтик.
