Лысый доктор ушел. Ночь украшает больницу. Звучит странно, но это так. Свет уличных фонарей ложится сквозь решетки извилистым орнаментом, ровняет голые стены, маскирует трещины и пятна сырости, разглаживает самые непривлекательные углы. В полночь фонари гаснут, и между прутьев заглядывает луна, и даже горбатый линолеум, даже жуткие узоры на туалетном кафеле приобретают волшебный оттенок. Доктор ушел, и у него был довольный вид. Может быть, после хорошего ужина и долгого отдыха на кроватной сетке. А может, он считал, что раскопал что-нибудь. Если так — значит, инспектор ошибся. Я не рассказал ему ничего вообще. Ни единой важной подробности. Например, как очутился здесь. И почему я здесь. Он был уверен, что понял всё, но я сам до сих пор ничего толком не понимал. Ночью можно гулять. Недалеко — в коридор, на лестницу, в душевые.
Можно принимать наркотики, если они есть. Можно заняться онанизмом.
Или поговорить. Можно даже с кем-то, если найдется с кем. Скромная программа, но многим ее хватает. И я говорю не только о местных обитателях. Со мной беда в другом — когда не с кем говорить, я думаю, постоянно думаю, и это меня тревожит. Вот первое, о чем я не рассказал инспектору: «Сименс», мой сотовый, на самом деле не мой. Но я всегда держу его рядом. Днем он лежит в нагрудном кармане. По ночам торчит в розетке у изголовья кровати; с утра он всегда заряжен на сто процентов. Иногда телефон просыпается, и загорается экран, и я кидаюсь на двойной гудок, если я рядом. Беру его в руки, проверяю ящик. В основном это мусор: бесплатные мелодии, ненужные мне скидки и акции. Выиграй машину.
Загрузи новый хит. Приведи трех друзей. Отправь 50 поздравлений. Они думают, я здесь из-за того, что убил человека. Или считаю, что убил. А на деле — я здесь из-за этого старого мобильника. Потому что в ту ночь он просигналил в последний раз. Я прищурился на экран, спросонья пытаясь разобрать латиницу.
25 мая 2005 года
— Как-то холодно, — сказала она.
— Холодно как-то, — повторила Лиза чуть громче.
— Да нормально, почему, — сказал он, шевеля бледными губами. — Это, возможно, даже не микроклимат, а естественный сквозняк. Хочешь, окно слегка опущу?
— Нет! — торопливо отозвалась Лиза. — Нет, ты прав, показалось. Над бесконечной чередой прохожих скользнула знакомая вывеска. Тот самый фастфуд, где Лиза обедала с Катькой. Возле спортивного центра с бассейном и забором. Целых три часа они с Максом пытались убежать, а Москва всякий раз ловила их, опутывая щупальцами знакомых улиц, дразня обрывками надоевших пейзажей, стискивая в километровых пробках и хватаясь миллионом голосующих рук. Обезумевший город не собирался отпускать их.
— Опять мы здесь, — Лиза потрогала матовый квадрат на приборной доске. — У тебя же бортовой компьютер. Там же и карта есть, наверное. Может, включишь его всё-таки? Максим пошевелил кадыком и хрипло отозвался.
— Я не знаю, как.
— То есть? Он не собирался отвечать, но Лиза смотрела на Макса, пока тот не сдался.
— Да, — сказал он. — Да, скажи это прямо, я идиот, у меня тачка уже месяц, а я до сих пор не разобрался в ней.
— Как?.. Это же «шестисотый». Ты говорил, у твоего отца был точно такой!
— Не говорил. И это не «шестисотый». Разве что похож немного. Снаружи. Мысли в ее несчастной голове кинулись врассыпную, и совсем отказывались цепляться друг за друга. Лиза коснулась пальцами серой панели и отдернула их. На пластике остался смазанный черный след.
— Блин… ты бы ее… протер бы иногда, что ли, — сказала она. — Или помыл, не знаю даже.
— Я мыл, но давно. Я не ездил с тех пор как всё это, — Макс очертил дугу подбородком. — Началось. Всё это.
— Как не ездил? Почему?
— Не хотел, чтобы меня в ней узнали. Еще краской потом изрисовали бы, эти говнюки, ты же сама видела, м-мудаки, от них всего можно ждать, м-м… — он дважды шлепнул в мягкий руль кулаком. Вдруг до Лизы дошло.
— Стоп, — Лиза мысленно зажала в кулаке собственные нервы.
