— Со мной тебе всё равно нельзя, это ты сама должна… Машиной очень долго, лучше на самолете.
— Ну-у! — потребовала она.
— И тебе нужен Максим.
— Нет.
— Да, — нажал Дима. — Не знаю, что у вас там получилось, но без него никак. Придется договариваться.
— Я не хочу.
— Не тебе.
— Ладно, — сказала она. — Ты скажешь, что придумал, или мы так до утра просидим? В комнате пахло свежими обоями и сосновой рамой, а по жести карниза непрерывно барабанил дождь.
14 сентября 2005 года
— Никаких следов растительных волокон. Вообще никаких.
— И что…
— А то, что ваш «вегетофил» — и где вы слово такое взяли? — придумал отличную схему. Он устроился сюда с личной целью. Не суть важно: армия, нейролептики. Главное — он знал, что нормального питания не будет. Вот и придумал. Санитарам веселье, а ему — пара овощей или фруктов каждый день. Неплохо?
— В таком случае, мы немедленно его выпишем.
— Без надобности. Я уже сделал это. Итак, остался последний.
Видите? Никакой хитрости. Банальный естественный отбор.
23 июля 2005 года
При мысли об эволюции мы видим заботливую силу, которая трудится над организмами, делая из них совершенство. Примат умнеет, берет мотыгу и гордо поднимается с четверенек. Мало кому видится кровавая борона, рыхлящая биомассу. Природе наплевать и на себя, и на своих защитников. Я очнулся лишь тогда, когда маятник эволюции просвистел рядом, двинул мне в челюсть и раскромсал губу. Он забрал троих ночных уродцев и понесся дальше, но я знал — он вернется. Любой маятник возвращается. Если от тебя нет пользы, ты первая мишень. Иммунная система мира ищет возможности избавиться от лишней детали, пока она не принесла вреда.
— Мало, сынок, мало! — запищала она птицей. — Мало, сынок, мало, мало… Я вырвал руку и побежал сквозь пешеходный ливень. И смог остановиться только спустя два перекрестка. Так я истратил почти все деньги. Отныне мне страшно было иметь дело с нищими. Я шатался вдоль скамеек и витрин целый вечер, пока в голову не пришла еще одна идея. Эти парни и девочки, которые раздают листовки — они топчутся на улицах и в переходах по двенадцать часов в день, пытаясь избавиться от своих бумажек, приставая к безучастным прохожим, стараясь улыбаться или хотя бы не хмуриться. Взять у каждого из них по буклету — как милостыня наоборот. И не придется отдергивать руку, боясь, что ее схватят мерзкие требовательные когти. Так я нашел себе занятие. День за днем я шел через город, собирая урожай из раздавашек, буклетов и флаеров, трамбуя их в кулаке, пока мог удержать. Потом выбрасывал, и всё шло прекрасно. Мне говорили «спасибо», мне улыбались. Вплоть до сегодня, когда одна девушка протянула мне рекламу какой-то парфюмерии. Привычным движением я взялся за липкий глянец, но девчонка рванула листок на себя так резко, что мы качнулись друг навстречу другу.
— Э-э… — начал я и осекся, рассмотрев ее. Девушка была совсем маленькой. Взбитые каштановые волосы. Дешевое крикливое платье.
Слишком высокие сандалии на каблуке. Она беззвучно плакала, и под ее глазом чернело густое пятно.
— Господи, тебя что, ударили? — спросил я. Трудно было поверить в это, но я сам накануне обзавелся раздутым ухом и соленым шершавым рубцом под нижней губой. Девочка помотала шапкой завитых волос. Нет.
— Это… — тихо булькнула она в заложенный нос. — Это тушь просто… Молодой человек, вы не проводите меня домой? Ее звали Эврика. То есть, Эвридика, сказала она. Мы брели по улице, и девчонка неудобно держала меня выше локтя, постоянно меняя хват. И журчала сонным заплаканным голосом, рассказывая куда больше, чем мне было интересно знать. Она расстроилась из-за парня, который вообще был очень классный, но украл ее золотую цепочку, которую сам же подарил, еще когда они начали встречаться.
— Я говорю — ты ее взял, а он такой — нет, я не брал. Я говорю — а что в кармане? А он такой, говорит «не порть себе впечатление». Он вообще при деньгах, он какой-то директор в ночном клубе. Его зовут Фернандес, может, ты его даже и знаешь. И вышло так, что я знал. Когда-то я общался с этим Фернандесом. И да, он запросто мог снять цепочку с ее шеи.
