— Итак, сэр, — сказала кузина сдержанно, — что вы имеете мне сказать?
Он заговорил столь быстро и неразборчиво, что кузине пришлось перебивать, прося его повторить отдельные фразы, быть может, она боялась, что я не расслышу, я же и в самом деле не мог ничего разобрать. По ответам кузины я понял, что он просил оставить его под своим кровом, однако не как студента, которому сдают комнату, а как слугу, которому выделяют угол и дают кусок хлеба. Это показалось мне столь неожиданным, что я, не сдержавшись, ахнул. Но, полагаю, меня не услышали. Кузина молчала. Я догадывался, что она удивлена так же, как я, и не может найти слов в ответ.
Наконец она сухо сказала О’Доновану, что подумает над просьбой, и тот ушел. Не успел он затворить дверь, как кузина стояла передо мной. «Итак, кузен, вы все слышали? — Спросила она. — Что же мне делать?»
Какое-то время мы спорили. Если вдуматься, просьба О’Донована казалась довольно разумной. Кузина была единственным человеком, с которым он был здесь знаком. Разве не естественно, что он признался ей в своих затруднениях? Вдобавок к сказанному я отметил, что он мог бы, вероятно, написать о случившемся родителям. Однако, естественно, предпочел обойтись без их помощи. А это явно говорит в его пользу. Наивно с его стороны было полагать, что удастся совмещать работу с учебой. Но лучше его пока не разочаровывать. Он молод; разочарование и так скоро его настигнет.
Кузина выслушала мои доводы, и все же я чувствовал, что в глубине души она со мной не согласна. О’Донован ей не нравился. Мне он тоже не нравился; не нравился его взгляд и блеск, что я заметил в его глазах. У него был вид человека скрытного и лукавого, который вот-вот сделает что-то худое. Впрочем, я боялся оказаться несправедливым. Если бы я не видел его в саду, если бы я лишь слышал беседу с кузиной, у меня бы сложилось хорошее впечатление, его голос внушал мне доверие. Я ничего не сказал о своих ощущениях и посоветовал кузине ответить юноше, что она поручит ему, например, прислуживать за столом и что за комнату и еду платить не надо. Излишне говорить, что кузине не требовалось больше слуг, в доме уже были две девушки, помогавшие ей в работе, однако она по милосердию своему согласилась испытать О’Донована. Я пообещал отыскать для него небольшую комнатку в другом месте, у нотариуса, с которым приятельствовали мои знакомые. А пока мне было любопытно, как юноша справится с работой, на которую только что сам согласился.
Кузина написала коротенькую записку и чуть позже просунула ее О’Доновану под дверь. В тот же вечер юноша спустился на кухню.
Я забыл сказать, что накануне у кузины появились еще три постояльца. Молодые люди того же возраста, что и О’Донован, были настолько веселыми и задиристыми, что приходилось глядеть в оба. Один оказался особенным острословом, такое часто встречается среди юношей нашего края, и его шутливый настрой с легкостью передавался приятелям. Ростом он был повыше и обращался к ним с деланым превосходством, в которое порой верил и сам, поскольку слушали его с восхищением и всегда отвечали смехом на его шутки. Мне представился случай наблюдать за этим воочию в тот же день, когда все собрались за столом в ожидании ужина.
По правую сторону от меня сидел упомянутый весельчак. По левую — дама в черном, укутавшая плечи шалью, завязанной на груди. Седеющие волосы, слегка закрывавшие лоб, были гладко причесаны на прямой пробор. Весь ее облик казался олицетворением строгости; она не вымолвила ни слова, однако я заметил, что она беззвучно шевелит губами.
Возле нее сидела женщина гораздо моложе, видимо, дочь или племянница. Вид она напускала почти такой же серьезный, хотя лицо излучало нежность и грацию. Прическа у нее была самая что ни на есть простая и скромная, однако густые кудри все равно сбивались на лоб, когда она наклоняла голову, что случалось довольно часто, поскольку держалась она весьма робко.
Получается, нас за столом было шестеро в тот вечер, когда О’Донован приступил к обязанностям. Он вошел следом за молодой негритянкой, несшей огромный поднос и, по всей видимости, еле сдерживавшейся, дабы не засмеяться. Я заметил, что юноша был гораздо бледнее, нежели прежде. Принеся тарелки, он начал их расставлять перед нами, но руки его дрожали, словно он делал все из последних сил.
Служанка сразу же удалилась. Обойдя стол, О’Донован вернулся и предложил мне мясное блюдо. Признаюсь, терпение меня покинуло. Было невыносимо смотреть, с каким видом он озирался по сторонам. Он был настолько растерян, что трое студентов уже посмеивались. Я тихо сказал: «Присядьте, мы сами себе все положим».
Он послушался, не проронив ни слова, и сел ближе к двери, где я мог спокойно за ним наблюдать. Он казался таким взволнованным, что мне стало его жалко. Но, в конце-то концов, неужели во всем этом было что-то настолько для него унизительное? Я сам работал подавальщиком в колледже на Хеймаркет. И все было иначе.