Вышел он из дому покурить. Постоял во дворе, прислушался. Тишина кругом. Но тишина не пустая, не мертвая, она полна едва различимыми звуками и запахами. Так что это вовсе и не тишина, а покой. Улеглась, должно быть, корова в сарае и теперь дремлет, вздыхая шумно: подоена, накормлена, отдыхает. Завозились куры на насесте, зашебуршали: какая–то молодка чуть не свалилась спросонья, вот и переполошила всех. «Курка и есть курка, дурья башка, спать как следует не может». Эта мысль, явно направленная против жены, которая никак не соглашалась «изничтожить» кур, расшевелила в его душе желание что–нибудь сделать. Он обошел двор, поднял и снес в угол лопату, убрал с верстака инструмент, оставленный ребятами, приблизился к сараю, недавно переложенному заново. Хорошо, тепло теперь корове. Не удержался, открыл дверь, чтобы удостовериться, так ли ей хорошо и тепло, как ему думается. Корова уже знала, должно быть, что это хозяин ее по двору ходит, лежала спокойно, без настороженности. Он почесал ее, потом присел на корточки, и она дохнула ему в лицо таким ласковым парным теплом, от которого в душе его стало сладко и покойно.
Возвращаясь в избу, он, умаявшийся за день, думал иногда (нужно же утомленному человеку подумать!): «Что и говорить, хлопотно с хозяйством». Однако такая мысль не побуждала его к определенному решению, а тем более действию. Думал так только потому, что устал. Постепенно слово «хлопотно» стало заменяться другими, вычитанными в газетах. «Что и говорить, много времени отнимает хозяйство», — думал он теперь. Но дальше этого не шел и пришел бы нескоро, если бы дело не приняло «хороший оборот», то есть если бы проектировщики не предоставили ему возможность ничего не делать и не изъяли из его сознания потребность личного участия.
Правда, помехой в раскрепощенном его досуге оставался еще огород за селом, куда на часок не пойдешь, смысла нет, а надолго не всякий день выберешься. И он перестал ходить туда, считая, что дело это «себе дороже», так как идти надо мимо торгового центра, где можно и застрять. Рассудил, что в этом вопросе творцы «хорошего оборота» допустили непоследовательность, а может, и уступку, чтобы не ошарашивать сразу полной свободой от крестьянских забот и обязанностей.
Справедливости ради надо сказать, что поначалу радовались переменам, соглашались с тем, что писали о них и говорили. Но когда нарадовались вволю, нагрелись у батарей, накупались в ваннах, отдохнули от хлопот по хозяйству, то затосковали. В квартире вечером сидеть — скука. По улице пройтись — всей–то улицы теперь несколько шагов, километра со всеми поворотами не находишь. Не город и не село, а хутор какой–то с десятью высотными дворами. Непутеха и есть непутеха.
Выйдет человек на улицу, посидит у подъезда на скамеечке, побалагурит о чем придется, сны порасскажет, обсудит ученые трактаты и статьи, в которых он, житель показательного села, с разных сторон рассматривался, да и решит:
— Все так, ни приусадебных участков не имеем, ни живности. Как хошь тут рассуждай: или не хотим, или не можем…
— Вот так, — закончил мой собеседник свое повествование. — Хлопотно было, зато весело. А как домашних забот не стало, то и скучно человеку. Да и то сказать, не будешь же каждый вечер в кино да в кино, в кино да в кино или на концерты. Надо и отдохнуть, иначе ошалеешь. Взять меня хотя бы. Сколько раз садился за книгу, читаю, а сам о чем–нибудь постороннем думаю: кто там по улице пошел и куда он так спешит, может, в магазине что хорошее продают? Не вытерпишь, пойдешь. Если и не купишь ничего, то набалакаешься вволю. А вечером сяду читать — засыпаю тут же. Утром начну вспоминать прочитанное — ну ни слова не могу припомнить, то ли заспал, то ли балабон такой, с детства не приученный к умственному делу. Вот и выходит, что такому человеку, как я, никак нельзя без живности, о которой заботился бы, ласку к ней проявлял и сам от этого добрее бы становился, получал бы, так сказать, размягчение своим чувствам…
И неожиданно добавил:
— Вот тебе и сбылась, как говорится, сказка.
— Какая сказка?
— А вот какая. Пришел мужик однажды в боярские палаты, глядь — постеля пуховая. Вот бы, молвит, мне так пожить, год бы проспал, ни рукой, ни ногой не шевельнул. Услышал боярин эти слова и говорит: будь по–твоему, вались в эту самую постелю и спи, о еде не беспокойся, мои слуги напоят тебя и накормят, так что тебе и вставать не придется. Проспишь таким манером год, большим начальником тебя сделаю. А если нет, если елозить начнешь, то велю на каторжные работы сослать.
Эка, думает мужик, запугать чем решил работника: бездельем да сном! В хоромах да в пуховой–то постели! Отродясь, должно быть, не живал боярин в крестьянской избенке, потому и дивно ему такое желание. Ладно. Лег мужик. Спит день, спит два и три. А на четвертый зуд по всему телу, словно не пуховик под ним, а ржаное остье. Однако уговор помнит, лежит: не этакое вытерпливал.
