Видение или бодрые сны — называть можно как угодно. Везде ведьмы зовут это по-разному, суть все равно одна. Ее захватили пары и унесли куда-то показать то, что было, есть или будет. И, как и у любой ведьмы, сталкивающейся с подобными бодрыми снами, у Алёны теперь два варианта.
Во-первых, можно придать этому огромное значение и начать во всем разбираться. Пойти к озерам, рассмотреть воду, даже найти то самое место, в котором она стояла во время этого транса. Искать смысл во всем и наконец придать смысл там, где его не будет совершенно. (Многие так и делают, а потом еще считают это смыслом своей жизни, что совершенно Алёне не подходит.)
А во-вторых, можно просто забыть и жить дальше, пока или если не случится еще один подобный транс.
В любом случае, желание пить чай совершенно испарилось, будто его и не было. По крайней мере тот самый сбор, который Марта наливала ночью.
Алёна на другой бок переворачивается, закрывает глаза, практически зажмуривает их и просто хочет заснуть обратно. Если она поспит еще пару-тройку часов, то и разбираться будет тоже потом, когда проснется.
В дверь стучат.
— Встаю-встаю, — бормочет себе в подушку.
Но дверь открывается и заходит Марта с подносом.
— Первый транс всегда неприятный, — успокаивающе замечает она. Присаживается на край кровати и ставит поднос на тумбочку. — Лучше не спать слишком много, а то будешь весь день себя плохо чувствовать. Уж поверь, я знаю, о чем говорю.
Алёна одеяло на голову затягивает, что-то неразборчиво мычит.
— Давай-давай, не упрямься, — говорит Марта, с кровати поднимает и идет раздвигать шторы.
Солнца не много, но стоит только отбросить одеяло в сторону, как оно бьет в глаза. Несильно, но Алёна жмурится и приподнимается на локтях.
— Все, я не сплю.
— Вот и умница, — отзывается Марта и улыбается, кивает в сторону подноса. — Завтрак и отвар, который должен помочь. Твоей маме всегда помогал.
Алёна сонно улыбается, волосы пытается убрать с лица, зачесывает их назад пальцами и цепляет резинку с тумбочки.
— У нее часто такое бывало? — спрашивает и зевает.
— Достаточно. Пей, пока совсем не остыл.
Чашка все еще достаточно горячая, а вот ее содержимое скорее просто теплое. Алёна делает пару глотков и язык недовольно высовывает, морщась.
— Я знаю, что он противный, — сочувственно произносит тетя, садится обратно на край кровати. — Но это лучшее, что я могу тебе предложить.
— Боюсь спрашивать, что тогда худшее.
На это Марта уже ничего не отвечает, а Алёна тяжело выдыхает и выпивает почти всю чашку, оставив совсем немного на дне.
— Не, больше не могу.
— Предлагаешь мне это просто вылить в унитаз?
Она взгляд на тетю скашивает, пожимает плечами, пару мгновений собирается с духом и выпивает остатки.
— Вот и умница.
Ставит чашку на тумбу и закашливается. Марта миску с кашей протягивает, а Алёна пытается язык о собственное небо вытереть. Вкус просто мерзотный. Как будто пожевала одуванчиков, а сверху еще имбиря и острого перца. Лучше не спрашивать, из чего состоит отвар. Вряд ли там нет какого-то максимально странного и мало съедобного ингредиента.
— Мне кажется, — говорит она, — я теперь вообще ничего есть не смогу.
— Это только кажется. На, попробуй. Заодно перебьешь вкус во рту.
Алёна забирает из ее рук миску, берет ложку с подноса и все же решается поесть. Вряд ли ее прям стошнит, но и это не нужно исключать из списка вероятных вариантов.
Она мысленно крутит слова про маму в голове, отправляет пару ложек каши в рот (а сама эта каша не намного лучше того мерзкого отвара, но лучше, наверное, не говорить об этом Марте; по крайней мере, Алёна решает именно так и просто молча ест маленькими порциями) и смотрит на тетю.
Они сидят в тишине совсем не долго, но достаточно.
А потом Алёна все же спрашивает:
— Во сколько у мамы все это началось?
— Ты про трансы?
Утвердительный кивок.
— Я не помню ее первый, я тогда уже заканчивала школу и готовилась к защите квалификации. Ей было тринадцать или четырнадцать.
— Рано как-то, нет? — спрашивает Алёна и ложку прижимает к нижней губе, задумавшись.
— Рано, — соглашается Марта. — Но твоя мама всегда была талантливой. Может, даже талантливее меня.
— Никого нет талантливее тебя, — уверенно произносит Алёна и улыбается так искренне, что в глазах блестит что-то.
Марта пожимает плечами — совсем точно так же, как делает и она. У них часто жесты совпадают, а ей и в голову не приходило, насколько они вообще одинаковые с тетей. Настолько много у них этого семейного.
— В любом случае, ее трансы начались раньше моих. Я тогда уже знала все о них в теории, но ничего на практике. Потому научилась как раз благодаря твоей маме.
Алёна в тарелку пялится, взгляд не поднимает и молчит какое-то время.
— Я скучаю по ней.
— Знаю, милая. Я тоже по ней скучаю.
Виснет пауза, но не из противных, а та самая, которая случается, если вы в разговоре затронули что-то настолько личное, что-то больное, но при этом прекрасное, что хочется просто помолчать. Просто подумать и переварить сказанное.