— Можно мне сказать? — Анна Лазарева подняла руку, ладонью вперед — Иван Антонович, вот я свободно говорю по-немецки, по-итальянски, английский знаю чуть хуже, но у меня не получается на чужом языке думать. Услышав или прочтя чужую речь, я сначала внутренне перевожу ее на русский, и лишь тогда могу понять. Точно так же, желая что-то сказать, я сначала мысленно формулирую на русском, и только после могу произнести. Что и утомляет дополнительно, и ведет к потере времени — в чрезвычайной ситуации, даже промедление на секунду может быть губительным, тут пример есть, когда в Китае наших летчиков пытались было выдать за "товарищей Ли Си Цынов" и обучали командным словам на китайском, и вроде даже на учениях что-то получалось — но как воздушный бой, то в эфир исключительно русская речь, и ничего с этим не сделать. А главное, не всегда совпадают понятия, смысловые оттенки у казалось бы однозначных слов. Следовательно, язык искусственно упрощается, что ведет и к упрощению мышления. И это происходит, даже когда языки казалось бы близки — поинтересуйтесь, что происходило в двадцатые на Советской Украине, когда там пытались приказом свыше ввести обязательный украинский язык вместо русского, в Академии Наук есть уже издания, анализирующие те события с точки зрения и лингвистики и социологии. Это, повторяю, близкие языки одной группы — что же будет при волюнтаристском переходе на язык чужой? Вряд ли общество будущего могло позволить себе роскошь тотального оглупления, даже на переходный период. Не говоря уже о том, что сокровища мировой литературы абсолютно достоверно на чужой язык не переводятся в принципе, из-за той же разности в понятиях — и фактически, говоря например о переводе Шекспира, подразумевается что переводчик, сам писатель достаточно высокого уровня, сумел создать творение "по мотивам и максимально близко к сюжету". Вот отчего сейчас у нас в СССР немецкую философию и литературу преподают исключительно в Калининградском университете и на немецком языке. И отчего машины с их формальной логикой еще долго не научатся делать хороший перевод — лишь так называемый "подстрочник", полуфабрикат для дальнейшей обработки, если говорить о художественных текстах. Но вряд ли в коммунистическом будущем примут за общий и обязательный — язык, пригодный лишь для сухого обмена информацией в "телеграфном" режиме. Даже если принять, что компьютеры будущего совершеннее вот этого — тут Анна взглянула на ноутбук — тогда им не потребуется искусственная прокладка. Если такой язык возник, значит он был нужен — потому что компьютеры не справлялись с богатством живого языка, который в принципе многозначен, там каждое слово может иметь несколько значений, и индивидуально, и в составе фразы, в зависимости от контекста. Опять же, имеем корректный пример — отчего не состоялся эсперанто в качестве общемирового, именно из-за своей абсолютной логики.
— Вы не учли еще одной возможности, — ответил Ефремов, внимательно слушавший все рассуждения Ани. — что язык сначала был введен как названная вами "прокладка", исключительно для упрощенного перевода, а затем развился, обогатился, стал полноценным языком и в этом качестве вытеснил остальные. Хотя, если уж считать все три книги частями одного целого, то из "Туманности Андромеды" и "Часа быка" нигде не следует, что на Земле не осталось людей, говорящих на местных языках, а тем более что это под запретом. Но не буду спорить — если вы считаете, что именно описанное мною происхождение всеобщего языка совершенно неправдоподобно даже для научной фантастики или больше того — вредно по своему влиянию на читателей — то я, конечно, удалю из "Сердца змеи" эпизод с санскритом — пусть всеобщий язык появится иным путем.
— Пожалуй, так будет лучше — кивнула Анна — конечно, это лишь мой взгляд, но думаю, присутствующие с этим согласны — она взглянула на Сталина и Пономаренко, те промолчали — а что касается имен, ну можно вставить хотя бы иногда что-то узнаваемое нашими современниками?
