И госпожа, и господин окружены созданными Саи-туу незримыми помощниками, особыми могучими искусственными сущностями, специализирующимися на том, чтобы в тысячи тысяч раз увеличить и поддерживать энергетические потенциалы своих хозяев, опекаемых и обслуживаемых этими сущностями. Созданы Саи-туу и охраняющие территорию лечебницы сущности. Поэтому в лечебнице никакой враг, ни внешний, ни внутренний, госпожу не потревожит. Саи-туу создал и толковых незримых подсказчиков, своеобразных советников, помогающих и господину Борису, и госпоже, на их пути.
— А в ком была душа русского лётчика в её предыдущем воплощении? — неожиданно для самой себя спросила я, не очень вслушиваясь в старческую воркотню монаха, не очень её понимая и размышляя о том, что определённой цельной логикой проповедуемая стариком необычная философия, к моему удивлению, обладает.
Саи-туу покачал головой:
— Потом. Об этом может поведать только он сам, когда выздоровеет и если захочет. Это очень серьёзная тайна. Глубоко личная, как характер линий жизни и судьбы на ладонях и ступнях, которые нельзя показывать никому, чтобы открывшимся о человеке сокровенным знанием не смог воспользоваться враг. Во избежание предъявления жестокими людьми претензий новому воспреемнику души за земные долги человека её предыдущего воплощения. Люди ведь часто путают одно с другим, то есть человека — лицо физическое — и его душу — дар Божий, а хотят слишком многого любыми путями, часто незаконными, негуманными.
Саи-туу знает только, что обязан помогать господину Борису этот и ещё три последующих жизненных цикла за очень важную услугу в прошлых перерождениях.
Саи-туу заговорил вновь, и я подчинилась успокаивающему воздействию его мощнейшей энергетики. Он продолжал рассказывать мне о своих представлениях, готовя меня к дальнейшему, что нам предстояло, а мне вспомнились светлые корпуса клиники из стекла и цветного бетона на окраине провинциального тихого Дельфта и вслед за тем — давние образы такой далёкой от меня и вечно милой сердцу Голландии.
Шуршание автомобильных и велосипедных шин по асфальту, огни светофоров и терпеливо стоящие на перекрестках мокики и мини-мотороллеры с юными мамами в круглых шлемах, а сзади, к багажникам приторочены плетёные корзинки, из которых высовываются детские головёнки тоже в мотоциклетных маленьких шлемах.
Дети… Маленькие дети, отрада женских глаз.
Только в Нидерландах я впервые всем естеством своим поняла, что когда-то тоже смогу стать матерью, хотя и знала это с детства. Но — когда же?.. И неужели, чтобы это понять, обязательно необходимо было приехать в Нидерланды?
Зеленоватая спокойная гладь городских грахтов — каналов, на берегах которых молчаливо проживают свои многовековые жизни краснокирпичные дома под черепичными крышами. Тихое спокойное дыхание струй серебряного ветра над грахтами. Перестук клоомпс — деревянных башмаков — по дочиста вымытым плиткам тротуаров вдоль бесконечных витрин с выставленными по большей части жёлтыми кругами сыров.
Не сохранившаяся харчевня на площади Старого рынка, на её верхнем этаже в семнадцатом столетии творил за изредка получаемые от богатых заказчиков гроши, которых едва хватало на хлеб, сыр и малосольную селёдку, третий гигант из созвездия величайших фламандских художников — после Рембрандта Ван Рейна и Франца Хальса — Ян Вермеер. Это он написал знаменитейшую «Кружевницу», не дававшую покоя испанскому оригиналу Сальвадору Дали, который искал ассоциаций или аналогий с ней в фаллических символах — чуть изогнутых, напряжённых носорожьих рогах.
Имена элиты, жившей с Вермеером в одно время, рядом с которой бедствовал художник, а после его смерти голодала его вдова, не зная, чем в первую очередь накормить детей, никто не вспоминает. Но рядом с сегодняшним городским торгом Дельфта я всё-таки отыскала табличку с надписью о том, что некогда стоял здесь дом Мехелен, где в октябре 1632 года родился художник Ян Вермеер.
Почему мне вспомнилось об этом во время рассказа старого монаха? Почему именно в Дельфт для усовершенствования в профессии привела меня судьба, о непреложности, незыблемости и неумолимости которой в юности я ещё не задумывалась и просто жила, не ища особенных приключений? Что необходимо было мне уяснить для себя тогда, пребывая среди средневековых образов самого голландского из голландских городов? Почему вдруг вспомнился мне благословенный, тихий, провинциальный Дельфт сейчас, под убаюкивающие внушения монаха Саи-туу?
Почему вспомнился этот дивный исполин среди творцов художественных живописных образов — Ян Вермеер? Чем близок лично он лично мне?
Саи-туу между тем положил в стоящую неподалеку жаровню несколько негромко стукнувших камешков. По комнатке поплыл дым, запахло ладаном и — пряно и остро — какой-то редкостной медленно тлеющей травой.
— Пусть госпожа хорошо представит себе, как врач, как устроен внутри себя господин Борис, — негромко проговорил Саи-туу. — Его кости, жилы, нервы, сердце, печень, так?
