— Не возомни, что меня соблазнили притащиться на край света из-за тебя, бывшего моего курсанта. Просто хочу ещё разок полюбоваться на твоё кольцо Меровингов. Привет тебе от старшего брата Ивана. Он деятель интересный, был недавно по делам в Москве, заглянул и ко мне. Так что, я в курсе твоей заграничной одиссеи… — Он не договорил, с видимым удовольствием обернувшись на разносящееся с эхом по пространству ангара топанье Миддлуотера, почти бегающего, задрав голову и заложив руки за спину, под всем русским самолётом.
— Шутите, мэтр? Покажу, Павел Михайлович, — не возражал Борис. — Оно отцово, сбереглось. За привет спасибо. Мистер Джеймс Миддлуотер отвечает за наш полёт в целом, техническую сторону доложите ему по-русски, он хорошо нас понимает и говорит. Потом пройду всю машину вместе с вами. Сюда прилетели только вы? А где академик Дымов? Ведь обычно прилетал только он, чтобы руководить, без фонарика и отвёртки в руках, как вы…
— Я ныне един в двух лицах. Как в советской песне при Брежневе, «за себя и за того парня». Американцы не дали визу Дымову. Имеют зуб на него. Не смешно ли, им первым нужен результат от полёта, и они же не пустили для его обеспечения Виталия Дымова… Ничего, сами справимся! Хорошо, что американскому генералу можно кое-что рассказать по-русски. В штатском я сначала принял его за вашего охранника, могутный лось. Почти для половины терминов у них в языке и слов-то нужных нет, пришлось бы использовать сплошные многословные описания.
Башлыков повернулся ко мне:
— Хочу поблагодарить вас, мисс Одо, похоже, это вы привезли с собой пристойную погоду. Климат здесь очень сырой, дожди лили декаду подряд, а вчера выпал первый снег.
Я понимающе улыбнулась в ответ на прозвучавшее ободрение, отошла на несколько шагов и снова стала осматриваться по сторонам, уже чуточку смелее. В авиационном ангаре я оказалась впервые в жизни. Меня поразила чрезвычайная насыщенность разнообразным техническим оборудованием и инженерным оснащением самого ангара вдоль всех его стен. Нет, всех его внутренних поверхностей, включая потолочные и, наверное, даже сложно устроенный и очень чистый пол. Рассматривать русский тёмно-синий аэрокосмолёт лучше бы всё-таки издали, потому что вблизи его элементы показались неожиданно громоздкими и грубыми. Но уйти и бродить одной по гулкому обширному пространству ангара я не решилась. Да, в общем, мне и незачем.
Миддлуотер нетерпеливо задал вопрос русскому профессору, и тот стал отвечать:
— Всё вооружение размещается внутри фюзеляжа, под ним крепятся прилегающие к нему конформные топливные баки, они без крайней необходимости не сбрасываются.
Вместо частично выгорающего при спусках с орбиты абляционного покрытия старых американских «Шаттлов» и советских «Буранов» на этом российском аэрокосмическом МиГе смонтированы борокерамопластовые панели двойной кривизны. Они обеспечивают плавно скругленные обводы нижней, донной части планёра самолёта — снижаясь из космоса, он погружается в постепенно уплотняющиеся слои атмосферы дном вперед, на очень больших углах атаки, как экспериментальный американский аппарат Х-31, и тормозится в полёте. Снаружи выполнено гладкое и стойкое термоизоляционное покрытие тёмно-синего цвета, оно наносится перед каждым полётом, После полёта к цели (к ней, при необходимости, первый спуск из ближнего космоса) покрытие частично выгорает и окраска светлеет. После второго спуска из космоса при возвращении к месту посадки покрытие почти сгорает, и самолёт становится серым, цвета титана, местами с потёками сажи.
Я повернулась к собеседникам лицом и, отдыхая, спокойно следила за происходящим. Интересен был темноликий русский профессор. Он почти не жестикулировал и говорил отчётливо, но негромко, как в микрофон на кафедре перед студенческой аудиторией. Миддлуотер проявлял жгучее любопытство, как мальчишка-школьник, но ни разу не дал оценок тому, что увидел на МиГе и услышал о машине от Башлыкова. Свенсон встал чуть в стороне от беседующей группы, как и подобает местному, хоть и небольшому, но боссу.
