В 1430–1431 гг. Университет, борясь с национальной монархией, боролся с галликанизмом и был солидарен с Римом. Девушка была ещё на свободе, когда он уже посылал в Рим донос на неё как на еретичку. Как только она была взята в плен, Университет, признанный Римом в качестве блюстителя чистоты веры, принял немедленно меры к тому, чтобы она была выдана Инквизиции, т. е. аппарату, непосредственно подчинённому Риму и созданному Римом для защиты церковного единства в том смысле, в каком Рим, вдохновившись университетской диалектикой, понимал его с XIII века.
И ничего, кроме благодарности, Университет за это от Рима не получил.
Мысль Университета была – доставить её в Париж и судить её самому совместно с Инквизицией. Но выдвинулся другой вариант, в конечном итоге устраивавший всех: Девушка была взята в плен напротив Компьени на правом берегу Уазы; и оказалось, что это была уже территория Бовезской епархии. Тем самым право судить её мог потребовать для себя тот из французских епископов, кто в наибольшей степени пользовался доверием одновременно и английского правительства, и Университета, и Св. Престола, – тот самый, который становился Жерсону поперёк всех его путей, был революционным террористом в 1413 г., защищал теорию политического убийства в 1416-м, сгноил в парижских тюрьмах монахов-патриотов из Мо в 1422-м, единственный из французского епископата взялся упразднить галликанские вольности в 1425-м и за свою настойчивость в этом деле получил от Мартина V особую благодарность, гласившую:
«Ты всегда найдёшь нас благосклонными к тебе и к твоей Церкви, в память твоих верных услуг и прочих твоих добродетелей».
Монсеньор Бовезский Пьер Кошон с его холодными глазами, с отвисшими щеками и с двойным, но волевым подбородком, с презрительно-умильной складкой чувственных губ (как его изобразили на его надгробной плите в Лизье) имел все интеллектуальные и моральные свойства для того, чтобы методически провести «великолепный» церковный процесс в полном сотрудничестве с Инквизицией и с Университетом, к полному удовлетворению англо-парижской власти, но так, чтобы её политическое вмешательство не стало чрезмерно явным.
С 1 мая 1430 г. согласно счёту, представленному им в дальнейшем английскому казначейству, Кошон находился всё время в движении «ради службы и по делам короля, государя нашего», сначала в Кале (по случаю приезда Генриха VI), а затем – «в многочисленных поездках к герцогу Бургундскому и к господину Иоанну Люксембургскому, под Компьень и в Боревуар, по делу Жанны, так называемой Девушки» (за эти труды ему полагалось специального вознаграждения 5 фунтов турнуа в день, 765 ф.т. с 1 мая по 30 сентября).
Не получив от Филиппа ответ на своё первое требование выдать Девушку Инквизиции, Университет со своей стороны обратился к нему с новым посланием, прося «передать эту женщину в руки Инквизитора веры и надёжным образом доставить её сюда, как мы о том умоляли ранее, или же выдать или повелеть выдать эту женщину отцу нашему во Господе монсеньору епископу Бовезскому».
«Мы очень опасаемся, – писал Университет в этом же (не датированном) послании, – как бы эта женщина не была (чему да не попустит Бог!) изъята каким-либо образом из вашей власти лукавством и хитростью некоторых лиц, ваших врагов и противников, кои прилагают, как говорят, все усилия, стараясь эту женщину освободить. Ибо воистину, по суждению всех сознательных добрых католиков, не может случиться большего ущерба для святой веры, более страшной опасности и большего урона для блага всего этого королевства, как если эта женщина уйдёт без должного возмездия».
Но Филипп Бургундский не очень спешил исполнить свои «обязанности истинного католика»: пока Девушка, представлявшая такую «страшную опасность», находилась в его руках, она являлась для него дополнительным козырем в политической игре с его английским союзником. С другой стороны, он должен был также считаться с интересами одного из самых могущественных и влиятельных своих вассалов, Иоанна Люксембургского, которому Бастард Вандамский, состоявший в его отряде, переуступил Девушку.
Иоанн Люксембургский, лицом безобразный и к тому же кривой, был братом епископа Теруанского Людовика Люксембургского, являвшегося, наряду с Кошоном – ив тесном сотрудничестве с ним, – главной церковной опорой английского режима во Франции и вскоре ставшего канцлером англо-парижского правительства; сам Иоанн был отъявленным врагом национальной монархии, настолько, что впоследствии он на собственный страх и риск продолжал воевать против Карла VII ещё и тогда, когда Филипп Бургундский с ним уже примирился; но во всём этом его интересовали только увеличение его собственных владений и деньги. В англо-парижских кругах это, очевидно, знали и сообразили очень скоро, что Иоанн Люксембургский, имея все основания ожидать за свою пленницу большого выкупа, не расстанется с нею «ради славы Божией и поруганной чести Святой Церкви», а расстанется только за деньги, и притом за много денег.
