Со своей стороны руанский житель Жан Моро показал: «Я знал одного видного человека из Лотарингии, который рассказал мне, что был специально назначен провести дознание в родных местах Девушки, что он и сделал, и передал собранные им сведения епископу Бовезскому в надежде получить денежное вознаграждение за свой труд и расходы; а епископ ему сказал, что он изменники негодяй. И денег своих он не получил, потому что его сведения показались епископу бесполезными. Собрал он их в Домреми и в пяти или шести соседних приходах. Из них явствовало, что была она очень благочестива и часто ходила в маленькую часовню, где было изображение Божией Матери».
Собранные сведения всё же не оказались вовсе «бесполезными». Среди них было вот что: «опрошенные мною свидетели рассказывали мне многократно, – продолжает свои показания Никола Бальи, – что девочки из Домреми имеют обычай весною и летом ходить под Дерево фей. Во время дознания я также констатировал, что Жанна со своим отцом и матерью бежала в Нефшато, где и была по-прежнему в сопровождении своего отца в доме некой Ла Русс».
Инквизиционный трибунал, имея целью уничтожить подозрительное лицо, вовсе не был обязан задерживаться на том, что это лицо было как будто благочестиво и ходило в какую-то часовню среди леса: важно было, что в детстве это лицо предавалось неким языческим суевериям и что потом это лицо видели на постоялом дворе, едва ли не в притоне. Добавив к этому слухи – «общую молву», по инквизиционной терминологии, – распущенные «добродетельными и честными» англо-бургиньонами, можно было получить исходные позиции для обвинения.
На втором – предварительном – заседании трибунала, 13 января 1431 г. (первое состоялось 9-го), Кошон «зачитал сведения, полученные в родных местах этой женщины и в иных местах», а также «некоторые пункты, составленные частью по этим сведениям, частью по общей молве». По этому материалу – частично уже обработанному – «было постановлено составить в должной форме некие статьи». Эти статьи – вторая обработка – были зачитаны 23 января, после чего советнику трибунала Ла Фонтену было поручено обработать ещё этот материал и дополнительно опросить каких-то свидетелей. Наконец 19 февраля был зачитан результат работы Ла Фонтена: составленные им статьи и полученные им показания. По этой последней обработке и было признано «наличие достаточного основания для предания суду».
Вот всё, что сказано об этом в тексте процесса 1431 г. Как видно из обвинения, судьи «выбрали» из показаний, полученных в Домреми, и приспособили к «неким статьям» то, что имело отношение к Дереву фей и к постоялому двору в Нефшато. А самих показаний никто больше не видел. Один из нотариусов процесса, Маншон, говорит: «Если бы показания были предъявлены, я бы их включил в текст процесса». Факт тот, что их там нет. Второй нотариус, Буагийом, тоже говорит, что «никогда этих показаний не видел».
Но если по духу и по букве инквизиционного права судьи могли «выбирать» – вырывать из контекста – отдельные данные предварительного следствия и отдельные слова обвиняемой, пригодные для установления той «истины», которую они стремились установить, то где остановиться на этом пути? Они и пошли ещё дальше. По словам Изамбара, сама Жанна сказала им однажды: «То, что против меня, вы пишете, а того, что за меня, вы не хотите писать»… Нет действительно сомнения в том, что в некоторых случаях судьи во время допросов попросту запрещали вносить в протокол те её заявления, которые могли особо затруднить осуждение «этой женщины, сильнейшим образом подозреваемой в преступлениях еретического характера».
Далее. Чтобы объявить её ведьмой, судьям было бы очень выгодно опровергнуть её девственность. По словам Лефевра, она сама сказала однажды, когда её спрашивали, откуда её прозвище «Девушка»: «Смело могу сказать, что я такова, а если вы не верите, пусть меня осмотрят женщины». Как говорит Массье, осмотр произвела с другими женщинами сама герцогиня Бедфорд и после этого старалась внушить страже, чтоб с Девушкой обращались пристойно (Буагийом добавляет, что во время осмотра Бедфорд сам подглядывал тайком из соседнего помещения). Врач Ла Шамбр и Монне, состоявший писцом при Бопере, подтверждают, что слышали об этом осмотре. Руанский житель Жан Марсель рассказывает со слов портного Жанне Симона: после осмотра герцогиня Бедфорд послала Симона к Девушке с предложением сшить ей женское платье; воспользовавшись случаем, этот хам «ласково взял Жанну за грудь» и получил оплеуху.
Тома Курсельский говорит: «Я слышал от Кошона, что её девственность была установлена. Если бы оказалось иное, то об этом на процессе не умолчали бы». Но тот факт, что она оказалась девственной, обошли молчанием.
