Тома Курсельскому на процессе Реабилитации просто отшибло память. Другие выступили ярче. Те же люди, которые в 1431 г. исправно ходили на заседания, голосовали за осуждение и голосовали за казнь, в 1456 г. стали расписывать на все лады, как им было ужасно её жаль, как они всем возмущались и как оплакивали её смерть. Изображая самих себя бедными, запуганными, терроризированными людьми, они всё валили на англичан и на покойников – на Кошона, на Эстиве и на Луазелера. Спору нет, что Кошон несёт самую страшную ответственность, и кое-какой «нажим», конечно, был. Но один из немногих независимых людей, от этого нажима действительно пострадавший (хотя и не Бог весть как), Никола Упвиль, на процессе Реабилитации показал прямо: «Что касается страха, под влиянием которого будто бы действовали судьи, я в это не верю; процесс они вели по собственной воле, в особенности епископ Бовезский, который, вернувшись из поездки за Девушкой, радостно об этом говорил с королём и с Уорвиком. По моему мнению, судьи и асессоры в огромном большинстве по доброй воле приняли участие в процессе». В этом же смысле высказались и другие руанские клирики, не скомпрометированные лично в трагедии 1431 г.: «Не верю в угрозы и террор, они действовали больше из подхалимажа, а в особенности за деньги» (Тома Мари), «действовали по собственной воле» (Рикье). И даже один из нотариусов процесса, Такель, показал: «Я никогда не видел ни террора, ни угроз».
Такель преувеличивает— кое-какой нажим, повторяем, был: Упвиль за свою независимость действительно попал на короткое время в тюрьму, Изамбар как будто на самом деле подвергался каким-то угрозам, кое-кому другому однажды придали рвения, пригрозив лишить недельного содержания. Но не более. И этого было совершенно достаточно. «Сознательные» знали, чего хотели, а остальные, сделанные будто на один манер, за ними шли, чтоб не наживать неприятностей, конечно, но и из дисциплины, из уважения к авторитету старших товарищей, из приверженности к общему абстрактному мышлению. По словам того же Упвиля, когда процесс разыгрался, некоторые, слушая Девушку, временами задавались вопросом: да может ли она так говорить, если движимы не Духом Святым? То же примерно показал Лефевр, то же про себя самого показал Маншон. Но слова Девушки – слова необъяснимо прекрасной, поистине чудесной простоты – «сознательные» душили под тоннами своей диалектики и своего юридизма, после чего и остальные переставали, как видно, помышлять о Духе Святом – лишь бы всё выходило диалектически и формально юридически правильно. Так они были обучены. И в конце концов голосовали все: «Измышление или дьявольское наваждение», «передать в руки светской власти».
Необходимы были только легальные юридические формулы, и их изыскивали изощрённо.
Английское правительство, пртобретя Девушку в собственность, содержало её в своей тюрьме и отнюдь не собиралось с нею расстаться. Между тем, чтобы её мог судить церковный трибунал, она должна была находиться во власти церковного правосудия. Формальное решение этой задачи было дано грамотой, написанной Кошону от имени английского короля 3 января 1431 г.
«Повелеваем и соглашаемся, чтобы каждый раз и все разы, когда вышеназванный отец наш во Господе рассудит сие за благо, оная Жанна выдавалась ему нашими подданными и чиновниками, телесно и фактически, для допроса и для ведения её процесса, по Богу, по разуму, по божественному праву и по святым канонам… Однако мы имеем намерение взять оную Жанну назад в наши руки в случае, если она не будет уличена в выдвинутых против неё обвинениях или в каких-либо иных, касающихся веры».
Процесс, таким образом, может закончиться только смертью обвиняемой: если церковный трибунал не найдёт способа отправить её на костёр, то англичане её замучают в тюрьме или, проще, по своему обыкновению зашьют в мешок и бросят в Сену. Пока же она для её осуждения выдаётся церковному правосудию на время допросов и суда, а в остальное время остаётся в руках английских военных властей.
