Это пытались отрицать без оснований. Процесс такого рода и не мог быть иначе как инквизиционным, и англо-бургиньонские клирики знали это лучше, чем кто бы то ни было. Заминка же с участием официального представителя Инквизиции в начале процесса возникла по чисто формальным причинам, именно потому, что все эти люди были законниками-буквоедами. Руанский викарий великого инквизитора Франции Жан Леметр был приглашён Кошоном в состав трибунала 19 февраля, за два дня до начала допросов, но «высказал сомнение», распространяются ли его полномочия на процесс, который в Руане ведётся экстерриториально, как бы вне Руанской епархии. Началась переписка с великим инквизитором Жаном Гравераном на предмет получения от него специальных полномочий, а тем временем в ожидании ответа Леметр «изъявил согласие», чтоб Кошон вёл процесс один, без него. Это он официально подтвердил в зале суда на второй день допросов, 22 февраля: «Насколько я могу и насколько это в моей власти, я был и остаюсь вполне доволен тем, чтобы вы продолжали вести этот процесс». Наконец 12 марта Кошон получил ответ от Граверана и тотчас сообщил его Леметру. Великий инквизитор писал, что «по основательным причинам лишён возможности лично прибыть в Руан», и уполномачивал Леметра замещать его «в деле этой женщины до окончательного приговора включительно». По инквизиционному праву инквизитор мог действительно передать свои полномочия своему викарию, «как если бы лично присутствовал сам». На следующий же день, 13 марта, Леметр вошёл в состав трибунала в качестве представителя Инквизиции наравне с Кошоном, «что мы и объяснили милосердно вышеназванной Жанне». Все должностные лица трибунала (включая английских стражников), назначенные ранее Кошоном, были теперь назначены Леметром «на те же должности в Святейшей Инквизиции». Упвиль говорит, что в дальнейшем видал Леме-тра «в замешательстве» и даже «в испуге»: временами ему тоже начинало казаться, что на Жанне Дух Святой. Но до конца процесса Леметр просидел исправно. И дело не в том, что творилось в голове у Леметра, а в том, что присутствие представителя Инквизиции придавало процессу инквизиционный характер и позволяло вести его в духе и по законам этого учреждения. Что касается Граверана, то он после осуждения и смерти Девушки со своей инквизиционной кафедры в Париже оплевал её память.
Только инквизиционный трибунал имел формальную возможность пройти мимо основного возражения, высказанного самой Девушкой: «Вы – мой враг, и вы меня судите». Правда, Инквизиция признавала за обвиняемым право отвода свидетелям и судьям, если они «принадлежат к враждебным партиям», если «живут среди врагов обвиняемого» (или если обругали обвиняемую женщину «блудницей», – что одно уже могло обосновать отвод прокурору Эстиве в 1431-м). Но судьи-инквизиторы решали сами, основателен ли отвод, заявленный обвиняемым, например «наличествует ли действительно смертельная вражда».
Таким образом, чтобы вести процесс, англо-бургиньонским судьям в 1431-м нужно было просто заявлять во всеуслышание, что они действуют, ревнуя о вере, и не имеют иных побуждений. Они это и заявляли. И они могли приводить в качестве свидетельств против Девушки любые слухи, распускавшиеся из англо-бургиньонского лагеря: согласно «Directorium Inquisitorum», они могли принимать любые показания, кроме как в случае смертельной вражды, наличие коей, как сказано, определяли опять-таки судьи; при этом «сомнение [относительно верности доносов] исчезает во всех случаях, если свидетели известны как люди добродетельные и честные», – а с точки зрения судей 1431-го их англо-бургиньонские единомышленники были, разумеется, и добродетельны, и честны. Имена доносчиков обвиняемому не сообщались никогда. И уже двух свидетелей, «заслуживающих доверия», было достаточно для обвинительного приговора.
Бернар Гюи пишет в своей «Practica», что из заявлений самого подсудимого инквизитор имеет право «выбирать те, которые, по его мнению, более всего выражают истину», т. е. вырывать те фразы, которые могут в наибольшей степени «обличить» подсудимого. Это то, что руанские судьи сделали под конец процесса, извлекши из протоколов допросов свои 12 обвинительных статей. Так же точно они с самого начала обращались со всеми материалами следствия: выбирали то, что могло пригодиться для осуждения.
Перед началом процесса Кошон распорядился собрать сведения о Жанне в её родных местах. Никола Бальи, который в 1430–1431 гг. был сельским нотариусом при англо-бургиньонской власти в районе Шомона, показал спустя 25 лет на процессе Реабилитации, что «Жан де Торсене, тогдашний шомонский бальи, поручил ему вместе с покойным прево Анд ело провести дознание о Девушке Жанне». Они опросили двенадцать или пятнадцать свидетелей. Результат, который они предъявили, оказался таков, что «оный бальи обозвал нас изменниками-арманьяками».
