К церковному правосудию французская монархия и французский народ всегда относились с подозрением. Смерть Жанны и её последующее оправдание явились началом конца Инквизиции во Франции. С этого момента французская монархия начинает систематически оспаривать, теперь уже собственной властью, инквизиционные приговоры. Когда через четыре года после Реабилитации, в 1460 г., в Аррассе произошла жестокая вспышка инквизиционных преследований, современники стали прямо говорить, что всё это – плод алчности и сведение личных счётов. Карл VII вмешался. Те же судьи, которые реабилитировали Девушку – Жувенель, дез-Юрсен, Гийом Шартье и Бреаль, – были отправлены в Аррас. Преследования были прекращены, заключённые выпущены на свободу парижским парламентом, который затем посмертно оправдал и тех, кого Инквизиция успела казнить. Инквизиторов привлекли к ответственности. Начиная с этого момента, парламент решительно отвергает право Церкви вести процессы против еретиков. Инквизиция ещё держалась в отдалённых забытых провинциях, главным образом в Дофине, где она воскрешала самые страшные лангедокские традиции XIII века. Но в 1478 г. Людовик XI положил конец и этим «отвратительным злоупотреблениям, совершаемым так называемыми инквизиторами»: губернатору Дофине было предписано «не допускать, чтобы кто-либо из оных инквизиторов впредь начинал дело против кого-либо из названных жителей или держал их под стражей, не имея на то специального разрешения от нас». Как правило, такие разрешения не давались. В то самое время, когда инквизиционные преследования в Европе достигли пика, во второй половине XV века, деятельность Инквизиции во Франции сошла на нет.
«Никакого единства в территориальных подразделениях, никакой симметрии в правительственных механизмах, – отмечает Эмбар де Ла Тур. – Само общество является собранием различных групп, расположенных одна над другой: церквей, провинций, городов, ленов, общин, корпораций. На эти живые существа король воздействовал не как теоретик, а как политик. Он ограничился тем, что дал этим разнородным силам своё верховное руководство».
Сотрудничество власти и населения, которое мы видели в тяжкие годы «буржского королевства», продолжалось по всей линии. Все реформы этой эпохи явились результатом такого сотрудничества. «Великие ордонансы» 1492, 1499, 1510 гг. были составлены по распоряжению королевской власти; вдохновила их нация. Провозглашённые ими принципы и зафиксированные ими преобразования заимствованы из наказов Генеральных Штатов или из челобитных провинциальных собраний. Подданные имели возможность быть услышанными королём. Сословия, бальяжи и города посылали к нему своих делегатов. Почти всегда их просьбы принимались во внимание. Большинство ордонансов явилось лишь добавлением королевской воли к воле народной, подписью монарха под решениями подданных.
В том же порядке осуществлялись и экономические реформы при Карле VIII, при Людовике XII, при Франциске I. И нужно сказать, что общий подъём второй половины XV века материально больше всего пошёл на пользу основной массе крестьянского населения. Продолжалось и социальное освобождение крестьян после перерыва, вызванного Столетней войной. К концу XV века крепостное право почти исчезло во Франции.
В действиях власти справедливым казалось решительно всё. В самые первые годы XVI века случилось – в первый и последний раз в истории Франции, как остроумно и верно отметил Бэнвиль, – что население устами Генеральных Штатов благодарило правительство за справедливость налогов.
В одном блестящем пассаже Эмбар де Ла Тур, пожалуй, лучше всех подвёл этот изумительный итог: «Французская монархия не была деспотизмом. Она не желала им быть; король считал себя связанным прежде всего своей присягой, своей совестью, вечными законами, которые предписывали ему его долг и делали его ответственным за его поведение. Но и нравы и факты не позволяли ей стать деспотизмом. Единство не было уравниловкой. Королевская власть не уничтожила, а дисциплинировала все социальные силы, которые, уравновешивая друг друга, уравновешивали и её самоё. Она находила и поддержку, и ограничение в этой иерархии классов и привилегий, в этом принципе наследственности, который объединял интересы нации с интересами династии, в обязательности общих законов и обычаев, в контроле гражданского духа, способного повиноваться, но не раболепствовать».
Франция конца XV века «не похожа ни на итальянские принципаты, ни на испанскую монархию; её идеал – быть управляемой, но не в тайне и не в молчании. Проницательные наблюдатели, как Макиавелли и после него Каносса, не обманулись на этот счёт. Первый определял королевство Французское как вольное государство, второй – как организованную нацию. Обоих восхищали во французской форме правления мощь без тирании, единство руководства при многообразии советов и, под покровом абсолютистских формул, непрерывность вольностей и непрерывность жизни».
