Но, конечно, основной интерес Реабилитации – никак не в этих меморандумах экспертов по духовным делам. Он и не в торжественном провозглашении оправдательного приговора, не в уничтожении оригинала обвинительного акта рукой палача, не в процессиях и богослужениях, состоявшихся по этому поводу в Руане и в неизменно верном Орлеане, и не в водворении креста-памятника на Старом рынке. Всемирно-историческое значение Реабилитации заключается в том, что благодаря её процедуре возникло и сохранилось всё это множество свидетельских показаний. Крестьяне из Домреми и орлеанские буржуа, арманьякские рыцари и рыцари бургиньонские, буржские обывательницы и даже изворачивающиеся руанские асессоры – все они говорят по-своему, каждый добавляет ещё одну чёрточку, сообщает ещё один маленький эпизод, – и все они видели «синоптически» ту же самую невероятную девочку, которая сияет в протоколах первого процесса.
Но задача судей Реабилитации заключалась вовсе не в том, чтобы доказать её святость: доказать требовалось, что она была послушной дочерью Римско-католической Церкви. Между тем её заявления – «Да, я считаю, что должна слушаться папы, но Богу первому послужив», – стояли в актах 1431 г., и их подлинность не оспаривалась никем. Целый ряд свидетелей (Груше, Мари, Мижье, Каваль) подтвердили, что нотариусы писали верно. Тем более что сами нотариусы клянутся, что тщательно сличали свои записи; в особенности Маншон подчёркивает во всех своих многочисленных показаниях, что он сопротивлялся попыткам давления и писал по совести, ничего не добавляя и ничего не опуская; он также принял на себя ответственность за окончательный латинский текст процесса, признав, что он сам вместе с Тома Курсельским сделал этот перевод «в той форме, в какой он есть теперь». А Тома Курсельский говорит просто: «Её ответы относительно подчинения Церкви содержатся в процессе, и я к ним отсылаю».
Были, однако, показания, что нотариусы писали правду, но не всю. Так, например, Упвиль, действительно державший себя достойно во время процесса и попавший из-за этого в тюрьму, показал, что «по слухам, нотариусам запрещали записывать некоторые её заявления».
В связи с этим первое показание Маншона – о том, что после объяснений, данных ей Ла-Фонтеном, Изамбаром и Ладвеню, она заявила о своей готовности «подчиниться папе и Собору», – дало судьям Реабилитации нить, за которую они ухватились. Свидетелей стали тщательно допрашивать о том, что она говорила о подчинении папе, в надежде найти что-либо, что не записано в актах процесса.
Священник Р. Груше показал на эту тему, что она отказывалась подчиниться трибуналу, составленному из политических врагов, «но подчинялась папе и католической Церкви, требуя, чтобы её отвели к папе. И когда ей говорили, что процесс будет представлен на суждение папе, она отвечала, что не согласна с этим, потому что не знает, что они там напишут; но что она желала, чтоб её отвели к папе и чтоб он её допросил».
Нечто похожее говорит и Изамбар: «Когда Пьер Морис объяснил ей, что судившие её клирики не суть Церковь, она подчинилась папе, требуя, чтобы её отвели к нему».
По существу, здесь, как и в показании Ладвеню («она заявляла, что подчинится Святому Отцу, и требовала, чтоб её отвели к нему»), мы имеем всего только вольный пересказ того, что стоит в процессе: «Отведите меня к папе – я ему отвечу». Она, конечно, предпочитала, чтобы её судил папа, а не ненавидевшие её англо-бургиньонские клирики; но эти её слова, несколько раз повторяющиеся в тексте процесса, уклончивы по существу: от неё требовали заранее подчиниться решению папы, и этого-то она как раз не сказала. Толкование, которое этим словам дают Груше и другие – «Она всегда подчинялась папе», – явно не вяжется с неоспоримыми (и никем не оспаривавшимися) текстами процесса.
Мижье говорит, отвечая на вопросник, в известной степени подсказывавший ответ: «Не раз она отдавала свои дела и слова на суд папы… Общеизвестно, что все свои дела и слова она подчиняла суждению Церкви и папы». Но вслед за тем Мижье сам себя опровергает: «Я совершенно уверен, что нотариусы писали верно». И здесь, стало быть, нет качественно новых данных, кроме того, что содержится в актах 1431 г.
Гийом Ла-Шамбр ограничивается благонамеренной фразой: «Я слышал, как она говорила, что подчиняется папе». Говорила, конечно: «Я считаю, что должна подчиняться папе, – но Господу первому послужив!»
А иные свидетели – Лефевр, Маргери – несмотря на вопросник, воздержались от перетолковывания её слов и показали просто: «Она говорила, что не хочет делать ничего против воли Божией… что относительно полученных ею откровений она не послушает ни епископа, ни папы, ни кого бы то ни было, потому что получила их от Бога».
Это всё, что есть в процессе Реабилитации о подчинении папе, и ничего другого в процессе Реабилитации на эту тему нет.
