Сам Маншон в своих многочисленных показаниях повторил свой рассказ несколько раз, но с вариантами: «Ла-Фонтен, Изамбар и Ладвеню пришли в тюрьму сказать ей, чтобы она подчинилась Церкви», и за это они подверглись угрозам; в частности, Ла-Фонтен после этого будто бы «покинул Руан навсегда» – что явно неверно; дальше Маншон говорит на совсем другие темы и потом заявляет: «Кроме того, я слышал, как епископ, когда Изамбар убедил её подчиниться Собору, сказал ему: «Замолчите, чёрт возьми!»
Таким образом, случай посещения тюрьмы втроём и то, что при этом говорилось, теряют свою выразительность; зато ярче выступает роль одного Изамбара, убедившего её подчиниться Собору.
Это и есть единственный конкретный случай, где можно считать доказанным свидетельскими показаниями, что её слова об отношении к Церкви действительно не были занесены в протокол, – случай, уже хорошо нам известный, который Маншоном рассказан сбивчиво, но зато совершенно ясно рассказан Изамбаром: какой, Изамбар, объяснил ей, что такое Собор, и как она апеллировала к Собору. При этом Изамбар говорит прямо, что Маншон этого не записал – по приказанию Кошона (чем и объясняется, конечно, сдержанность Маншона в изложении этой истории).
Помимо Маншона показание Изамбара подтверждено целым рядом других свидетелей. Ладвеню и Дюваль говорят, что он, Изамбар, действительно имел неприятности оттого, что давал ей советы. То же самое говорит Упвиль со слов Леметра (который, по словам Маншона, как раз взял Изамбара под свою защиту). Груше, не называя Изамбара, говорит, что были случаи угроз против тех, кто пытался давать ей советы.
Ни в одной католической стране постепенное установление ватиканского догмата не встречало такого сопротивления, как во Франции. «Отведите меня к папе – я ему отвечу… но Господу первому послужив», – вот и всё, что Святая Жанна думала о непогрешимости папы. Она знала, кроме того, что клирики вообще бывают разные. Но в её душе было место для веры Жерсона, что если вся Вселенская Церковь соберётся вместе, то ею всё же будет руководить Дух Святой.
Наряду с этим зияющие провалы в процессе Реабилитации получились оттого, что всё так или иначе касающееся её отношений с королём для судей 1455–1456 гг. было «табу». Они не могли касаться не только сомнений Карла VII относительно его собственного рождения: стремясь ни в какой мере не представлять его в этом деле «стороной», они не могли входить в обсуждение его шинонского видения – тем более, повторяем, что со своим латинским богословским багажом они не были в состоянии внятно сказать, что это было такое.
Основываясь только на некоторых выдержках из процесса 1431 г., римский юрист Лелиис чисто схоластическим путём истолковал её заявления об «ангеле» и «короне» как аллегорию. Судьи Реабилитации молчаливо удовлетворились этим толкованием, не привлекая по этому вопросу никаких новых фактических данных, не опрашивая никого. Тем самым они отказались от всякой возможности выяснить по существу, действительно ли она «противоречила самой себе» и «рассказывала очевидную ложь» о шинонском «знаке», как её обвиняли в 1431 г. Они не поставили даже элементарный вопрос: верно ли, что в апреле 1431 г. Руанский трибунал опрашивал об этом «лиц, перешедших» на сторону англо-бургиньонов, «а также других», и если да, то кого именно, в какой форме и что было сказано в ответ.
