Каноны – «да, но Господу первому послужив»: её совершенно реалистическое ощущение присутствия Всевышнего Царя Христа, слитое воедино с этой жгучей жалостью к живым, реальным людям, само по себе преодолевало уже обе претензии, которыми и был, в сущности, порождён разрыв между Востоком и Западом.
Разрыв 1054 г., казавшийся обеим сторонам случайным и временным, возник и затем углубился и застарел благодаря взаимному отталкиванию, порождённому двумя претензиями на мировую власть, – причём обе они были унаследованы от античного Рима. Если православный Восток не мог признать навязывавшуюся ему теократию Римского папства, то и Запад не мог мириться с притязаниями византийских императоров – быть единственными носителями политической власти во всём христианском мире. Поддерживать мир и порядок в Западной Европе Византия явно никогда не была в состоянии – от неё и южные славяне отпадали при каждом представлявшемся случае, несмотря на бесчеловечные репрессии. Но на тех, кто на самом деле поддерживал в западных странах мир и порядок, Византия продолжала смотреть с нескрываемым презрением и ненавистью как на узурпаторов её самодержавных прав, давая им понять при каждом случае, что подлинным христианским царством является только она, прямая наследница Римской империи… И это раздражало тем более, что Запад не мог усмотреть идеал христианского царства в этой Византии XI–XII веков, где безмерное презрение ко всему неромейскому уживалось с коварством и утончённой жестокостью, где социальной правдой не интересовался почти никто (за исключением очень редких нестоличных представителей клира) и где столичное духовенство, омирщённое не менее западного, беспрекословно венчало на царство базилевсов, умерщвлявших или ослеплявших своих миропомазанных предшественников: нет сомнения в том, что христианского милосердия и подлинного благоговения перед освящённой Богом властью в западных королевствах (и в нашей средневековой Руси) было всё же гораздо больше, чем в Константинополе. Надменные же претензии сохранились до конца, и ещё в последнюю четверть часа константинопольский патриарх Антоний увещевал великого князя Василия Московского не забывать о том, что император «имеет прежнее положение, он рукоположён в цари и самодержцы ромеев, т. е. всех христиан».
На психологически отравленной почве все искренние попытки эпохи крестовых походов осуществить христианский «общий фронт» кончались роковым неуспехом и только усиливали взаимное раздражение. Предвосхищая в XII веке идею Владимира Соловьёва, император Мануил Комнин пытался прийти к компромиссу: единый мировой император – Восточный, единый вселенский архиерей – Старого Рима. Но его попытка только озлобила всех и окончательно запутала всё – обе претензии были порочны.
И если западные авантюристы – сицилийские норманны – первыми нарушили «общий фронт», вступая против Византии в союз с сельджукскими турками, то константинопольская чернь в 1182 г. первой совершила непоправимое, поголовно вырезав, без разбора пола и возраста, всё население латинского квартала Константинополя. «Там, – писал Евстафий Солунский, – сеяли семя, из которого выросли колосья. Мы и другие вместе с нами пожали их потом на ниве Персефоны». Запад ответил разгромом Салоник и через 22 года— IV крестовым походом. И в XX веке мы ещё не кончили эти колосья пожинать.
Был всё же в XIII веке момент, когда воссоединение Церквей могло казаться осуществимым. Тогда, при папе Иннокентии IV, со стороны Рима переговоры с никейскими греками вёл Иоанн Пармский, – ближайший ученик св. Франциска, одним из первых среди францисканцев принявший учение Иоахима Флорского. В это же время греки, потерявшие захваченный франками Константинополь, старались набраться сил, «вернувшись к корням», и на сей раз искали этих корней не в Римском мировом мареве, а в национальных традициях древней Эллады. И не то важно, какие именно компромиссные формулы выдвигались при этом с той и с другой стороны: важно то, что в этот момент с той и с другой стороны повеяло новым духом. Но на Западе иоахимитские влияния скоро были вытеснены с Римских церковных верхов; а греки, получив назад Константинополь, вместе с ним опять получили на плечи наследие цезаристского Рима – и уже не избавились от него до конца.
Выход мог быть только один: порвав совершенно с наваждением древнего Рима, отбросив совершенно идею мировой власти на земле, признать реальной существующей и единственной мировой властью Небесного Царя Христа. Мы видели, что это и было, в принципе, традиционное галликанское решение, противопоставленное и римской «теократии», и тоталитарным построениям крайних теоретиков Священной Империи (которые лишь копировали претензии Византии, подобно тому как теократические претензии отдельных константинопольских патриархов – и патриарха Никона в Москве – были лишь слабыми копиями римской «теократии»). Это галликанское решение Жанна несла в себе, так сказать, органически; но она и подняла его на предельную высоту, обострив и сгустив до предела ощущение власти Царя Небесного.
