Бургиньонская контрпропаганда восторжествовала в общем на несколько столетий. Как это ни невероятно, во второй половине XV века не везде даже знали, что приговор 1431 г. оспорен. Немецкий автор «Magnum Chronicon Belgicum», писавший после Реабилитации, считал, например, что она осуждена Церковью – и точка. В XVI, XVII, XVIII веках её знали главным образом по бургиньонским карикатурам, в особенности по Монстреле. И по мере того как развивался европейский рационализм, новые авторы усугубляли бургиньонские тезисы. Как это ни невероятно, через полтораста лет после её смерти во Франции дю-Айан не только утверждал, что её история была подстроена, – он её выдавал за любовницу не то Бодрикура, не то Дюнуа, не то Сентрая. И далее в начале XIX века Жозеф де Местр считал непреложной истиной инсинуацию Монстреле о том, что она служила в подобии притона.
Только в катастрофические эпохи её иногда вспоминали. В жестокую годину религиозных войн честный общественный деятель и умный человек Пакье дал себе труд прочесть акты процесса и написал, что, по крайнему его разумению, это есть «настоящая мистерия Божия». Но это было редчайшим исключением. Где-то в архивах Парижа и Руана лежали в пыли документы несравненной силы и красоты – их никто не читал. И в годы наибольшего внешнего блеска французской монархии даже такой сильный и независимый ум, как Боссюэ, явно не знал, в каком виде преподнести наследнику французского престола историю Жанны д’Арк. Великий век французской литературы не посвятил ей ничего, кроме виршей Шапелена, удручающих своей бездарностью и пустотой.
То, что было казённого в рвении Реабилитации, приносило свои плоды: когда её хвалили, то «ради чести короля», представления не имея о том, какое «хождение за Граалем» могло начаться для французской монархии в Шиноне и в Реймсе в 1429 г. Франция Декарта и Людовика XIV такие путешествия забыла давно.
Мистерию, которую забыли почти совершенно и совершенно перестали понимать, нетрудно было обратить в балаган. В середине XVIII века при всех просвещённых дворах Европы много смеха вызывала книжка модного французского писателя г-на Вольтера, презабавно описывавшая похождения девицы, якобы посланной Богом для спасения трона. (Простой народ таких вещей в то время ещё не читал.)
Смех убивает то, над чем смеются, однако не всегда. «Орлеанская Девственница» Вольтера немало поспособствовала крушению божественного права монархов, превратившегося в удобную фикцию. Но она не могла убить Жанну, давно убитую и навеки живую. В каком-то смысле она даже вновь привлекла к ней интерес.
XVIII век не знал о ней, в сущности, ровно ничего, до такой степени, что пасквиль Вольтера сегодня почти даже не кажется оскорбительным: он написан как бы вообще не про неё. Правда, Шиллер почувствовал тут что-то, чего уж вовсе не мог разглядеть «величайший из посредственных умов»; но и в «романтической трагедии» Шиллера совершенно невозможно узнать исторический образ девочки, молившейся в часовне над Гре и сгоревшей на руанском костре.
Революция низвергала её памятники и едва не уничтожила её последние реликвии – письма с её подписями, – а контрреволюция её, в общем, побаивалась. В эпоху Священного Союза и увлечения Средневековьем роялистский идеолог виконт де Шатобриан, прославляя христианские традиции Франции, лишь один раз, мимоходом затронул этот эпизод.
Но прогресс шёл вперёд, и разум, торжествуя, предлагал объяснение всех вещей в новой системе, основанной на этот раз на законах эвклидовой геометрии и «классической» механики. Между тем на заре европейского рационализма неграмотная девушка заявила всей Сорбонне, что «в книге Господа моего есть больше вещей, чем в ваших». Потомкам богословов Сорбонны, отдалённым, часто уже не помнящим родства, и однако прямым и доподлинным, необходимо было кончить это «дело», этот процесс, затянувшийся в веках. Как писал ещё Монтескьё, «для факта подобного рода» надлежало иметь подходящее «объяснение», «так как разум и философия учат нас с недоверием относиться к тому, что так шокирует их обоих».
Стремление рационально всё объяснить в XIX веке оказалось, однако, гораздо больше, чем в XVII 1-м, связано старым оккамовским принципом фактического изучения вещей. Чтобы придать окончательную ясность этому «делу», «так шокирующему разум и философию», XIX век должен был взяться за первоисточники. Тогда рухнули все постройки, нагромождённые вокруг неё за четыреста лет. И за ними открылось созданное руками тех, кто её ненавидел, несравненное, неоспоримое, кристально чистое и насквозь пронизанное тайной свидетельство Руанского процесса. И не только оно: с каждым вновь обнаруженным документом из-под пластов, нанесённых тупоумием или сознательной клеветой, всё отчётливее вырисовывался образ лучезарной девочки, совершенно человечной и совершенно Божией.
