Сердце Товии трепетало. Такого волнения он не чувствовал с самой бар-мицвы, когда читал Гафтару[40] перед толпой прихожан и ему казалось, будто изо рта его вот-вот пойдет пена.
– Я так понимаю, вы читали Шелли, – сказала преподавательница.
И Товия пустился в объяснения, чем ему близок Шелли. Интеллектуальными притязаниями, нежеланием принимать на веру старые истины, ловкостью, с какою он обходил строгие правила традиционной поэзии, дабы насытить ее сложными рассуждениями о природе сущего. Преподавательница в ответ одобрительно кивала. Порой задавала наводящие и уточняющие вопросы, но без тени высокомерия. Напряжение ушло. И когда Товия обсуждал давно усопшего поэта с настоящей научной сотрудницей, которая явно воспринимала его слова всерьез, им владело не ликование и не радость. Чувства Товии были намного проще. Впервые за долгое время ему казалось, что он попал к своим.
Преподаватель не прерывал их беседу. Но когда повисло молчание, взглянул на лист бумаги, лежащий на подлокотнике его кресла. Товия узнал свое сочинение: порядок абзацев – даже низом вверх – был пугающе знаком. Пожалуйста, только не зачитывайте его вслух, подумал Товия.
– Вы вот тут пишете, что «затея модернистов была отравлена вредоносными политическими идеями, распространенными в те годы». Я хотел уточнить, о каких именно вредоносных идеях речь?
Товия вспомнил, что один из присутствующих преподавателей специализируется на литературе рубежа XIX–XX веков. Полемизировать с ним Товии не хватит познаний.
– Я имел в виду фашизм. Главным образом.
–Главным образом. То есть вы хотите сказать, что идеология партии головорезов Муссолини повлияла на таких разных писателей, как Джозеф Конрад, который жил в Пимлико, и Уильям Фолкнер, обитавший в Алабаме? Как-то странно. Что им за дело до того, что происходит в Италии?
Товия почувствовал, что сутулится, и резко выпрямился.
– Я скорее имел в виду, что те идеи, которые фашисты в Италии, в Италии и в Германии, то есть идеи, которые впоследствии переняли фашисты, уже были распространены в творческих кругах, преимущественно, э-э, в Европе. И в Америке.
Преподаватель подвинул очки к переносице, чтобы читать дальше.
– «В творческих кругах, преимущественно, э-э, в Европе». Не могли бы вы привести пример?
Молчание неприлично затянулось. Товия потерял нить того, о чем его спрашивают.
– Пример европейской страны?
– Ха-ха. Нет. Пример идей, которые были распространены в творческих кругах Европы. Вы же именно это сказали?
– Во-первых, антисемитизм.
Это тяжкое слово вырвалось у него, прежде чем он успел сообразить, что говорит. Товия сразу же пожалел о сказанном. И почему он не назвал Дарвина или Ницше? Как утомительно играть роль ущемленного еврея, оскорбленного теми, кого давным-давно нет на свете. Жаловаться, словно рассчитывая на особое отношение.
У Товии сжалось сердце. А от следующего вопроса оно сжалось еще сильнее.
– Вы же, кажется, сын Ханны Розенталь? – уточнил преподаватель. – Я читал ее книгу. О вашем дедушке, правильно? По-моему, очень неплохо. В тех местах, где она не впадает в слащавую сентиментальность.
Товия все хуже соображал, о чем они говорят. При чем здесь его мать? Ему показалось, что упоминать о ней в такой ситуации противозаконно, однако вслух он этого не произнес. «Какие еще законы? – прогремел в его ушах голос Эрика. – Когда лицо, принимающее решение, признает оное решение заведомо справедливым, закон не действует. Только личная прихоть. Взять хотя бы Гитлера со Сталиным. Взять хотя бы непогрешимость папы римского». Преподаватель переглянулся с коллегой, и следующий вопрос задала она:
– То есть вы утверждаете, что антисемитизм – неотъемлемая составляющая модернизма? Я не говорю, что вы неправы, просто пытаюсь понять вашу позицию.
Товию бросило в жар, захотелось снять свитер. Нужно было сосредоточиться.
– Осознанно – нет, но эта тема то и дело всплывает. Паунд, Элиот, Лоуренс, все они были бытовыми антисемитами. Йейтс восхищался праворадикалами…
–Погодите, вы тут несколько избирательны,– перебил преподаватель.– Да, Элиот действительно писал о «крысах под опорой, еврее – под человечеством»[41], но фашистом он не был. И в пьесе «Камень» высмеял Мосли с его чернорубашечниками. А как же прочие писатели, не укладывающиеся в эту картину? Оден был коммунистом, открыто выступал против нацистов. Томас Манн бежал из гитлеровской Германии. Вирджиния Вулф вышла замуж за еврея. Отсюда и волчья фамилия, а? И главный герой самого важного романа Джеймса Джойса, основного модернистского произведения, написанного по-английски, – семит.
С тех пор как преподаватель упомянул о Ханне, мысли Товии блуждали. Если бы только он не был таким трусом. Если бы ему хватило духу сказать родителям, что он считает их образ жизни невыносимым, – и выдержать последствия. Но он вечно все терпит и притворяется не таким, какой есть. Даже когда отец рассмеялся ему в лицо, Товия просто стоял и молчал.
