Ханна кивком указала на Эрика, который разрезал торт и располовинил украшавшую его академическую шапочку. Внутри слои джема перемежались с заварным кремом. Бешеных денег стоил, заметил Эрик, и протянул Товии нож:
– На, отрежь себе кусочек.
Товия собрался с духом. Если сейчас он струсит, не решится уже никогда. Он не стал резать торт. Он повернулся к стоявшим за ним родителям и сестре.
– Я не верю в Бога, – произнес он тихо. Но все услышали. Однако Товия повторил, уже громче: – Я все равно не верю в Бога.
Мать шагнула к нему.
– Товия.
Он отошел от стола, держа перед собой нож.
– Ничего себе, – сказала Элси. – Мой младший братишка вообразил себя героем боевика. Готов пустить нам красную водицу.
– Положи нож и иди к себе, – велел Эрик.
– Но вы должны это услышать, – возразил Товия.
Глаза Элси сверкали.
– Как оно по правде, парень? Я хочу это слышать!
Ханна взяла дочь за плечо.
– Тише, дорогая.
– Прекрати дурить сейчас же, – приказал Эрик. – Иди наверх, а утром поговорим.
– Поруби его на куски! – крикнула Элси. – Поруби его на куски!
– Посмотрите на нее. – Товия ножом указал на сестру. – Если ничем другим вас не проймешь, посмотрите на нее. Какой Бог так поступил бы? С ребенком! Только последний мудак. Нет никакого Яхве! Разве вы не понимаете? Это все бред собачий. Нет никакого Яхве, вообще ничего. Ничего.
– Товия…
– НИЧЕГО, НИЧЕГО, НИЧЕГО, НИЧЕГО, НИЧЕГО!
Назавтра у него весь день саднило горло. Труднее всего оказалось произнести настоящее имя Бога, древнееврейское слово, которое ортодокс нипочем не запишет и уж тем паче не скажет вслух. Родители звонили всем, кого знали. Друзьям, Гроссману, родственникам. Что нам делать с нашим заблудшим сыном? Ханна призналась в отчаянии, что готова отсидеть шиву.
В конце концов Эрик ее успокоил, и заключили шаткое перемирие.
Товия утратил интерес к урокам литературы. Мисс Чжан какое-то время пыталась навести мосты, спрашивала Товию на занятиях, что он думает, предлагала дать почитать книги. Но он сторонился ее, и вскоре она сдалась. Она терпеть не могла, когда дуются.
В сентябре следующего года Товия с согласия родителей подал заявление на исторический факультет более нового и менее престижного оксфордского колледжа; среди его выпускников не было ни всемирно известных поэтов, ни ученых, победивших болезни. Товия к тому времени сдал продвинутые экзамены, показал блестящие результаты, и в декабре его приняли в колледж без дополнительных испытаний.
На этот раз не было ни торта, ни сладкого хереса.
Через пару недель после обеда с родными Товии в том французском бистро мы пошли с ним в кофейню на верхнем этаже книжного магазина «Блэкуэлл», и там Товия рассказал мне о своей первой попытке поступить в университет, окончившейся неудачей. В магазине мы прошерстили отдел поэзии, отобрали несколько томиков, но в конце концов решили ничего не покупать. У меня, как всегда, было туго с деньгами, а Товия считал большинство современных писателей бездарями. Что же до классиков, то ему было жаль тратиться на те книги, которые некогда отняли у него родители.
Выслушав рассказ Товии, я спросила, подал ли он жалобу на преподавателя, проводившего собеседование. Товия не понял.
– На его поведение, – пояснила я. Ведь тот преподаватель вел себя как минимум недопустимо, вдобавок позволял себе антисемитские высказывания, и Товии наверняка удалось бы это доказать.
Товия раздул ноздри.
– И что?
– В смысле – «и что»? Ты подал бы жалобу, к нему приняли бы меры. Возможно, пересмотрели бы результаты собеседования.
Товия расхохотался.
– Ты разве не слушала? Антисемитизм никого не колышет.
С тех пор как в первую неделю семестра я познакомилась с его матерью и сестрой, мы с Товией были неразлучны. «Как там твой странный дружок?» – спрашивали меня. И теперь, когда мы наконец поладили, мы не могли понять, почему так долго ходили кругами друг вокруг друга.
